Наконецъ всѣ они поѣхали въ церковь.
День былъ сѣрый, пасмурный, настоящій осенній день, и сухіе листья печально падали съ деревьевъ на мокрую землю.
У церковныхъ дверей карету встрѣтилъ сторожъ.
-- Потрудитесь, сэръ, внести ребенка въ церковь,-- сказалъ онъ: -- пасторъ {Священникъ.} сейчасъ придетъ.
Сторожъ широко распахнулъ тяжелую дверь, и оттуда повѣяло холодомъ и сыростью, точно изъ могилы.
Въ церкви было почти совсѣмъ темно; полъ, вымощенный большими каменными плитами, былъ холоденъ какъ ледъ; въ углахъ темнѣло отъ сырости; ряды деревянныхъ пустыхъ скамеекъ были покрыты пылью; въ дальнемъ углу стояли гробовыя носилки, были свалены рогожи и веревки. Пришлось довольно долго ждать пастора. Всѣ дрожали отъ холода.
Наконецъ приготовили купель и пришелъ пасторъ, въ длинной бѣлой одеждѣ, очень похожей на погребальный саванъ; при видѣ его маленькій Павелъ закричалъ благимъ матомъ и не переставалъ кричать до тѣхъ поръ, пока его не увезли изъ церкви. Крикъ ребенка разносился по всей церкви и глухо отдавался подъ высокимъ потолкомъ; мистрисъ Чакъ и миссъ Токсъ очень тревожились и каждую минуту подбѣгали къ ребенку или посылали къ нему Флоренсу. Одинъ мистеръ Домби во все это время ни на минуту не измѣнилъ своего суроваго, неподвижнаго лица и продолжалъ стоять, вытянувшись какъ столбъ, не шевеля ни одной чертой своего холоднаго, безжизненнаго лица.
Когда все было кончено и пасторъ ушелъ, мистеръ Домби опять подалъ руку миссъ Токсъ и повелъ ее изъ церкви.
Вернувшись домой изъ церкви, миссъ Токсъ подарила своему крестнику серебряную кружку, а мистеръ Чикъ -- ложку, вилку и ножикъ. Мистеръ Домби подарилъ крестной матери дорогой подарокъ.
Потомъ они сѣли за столъ.