-- И опять! -- повторяет мадемуазель, как одержимая. -- И опять. И опять. И много раз опять. Словом, без конца!
-- Так. А теперь, мадемуазель Ортанз, позвольте мне посоветовать вам взять свечу и подобрать ваши деньги. Вы, вероятно, найдете их за перегородкой клерка, вон там в углу.
Она отвечает лишь коротким смехом, глядя на юриста через плечо, и стоит как вкопанная, скрестив руки.
-- Не желаете, а?
-- Нет, не желаю!
-- Тем беднее будете вы, и тем богаче я! Смотрите, милейшая, вот ключ от моего винного погреба. Это большой ключ, но ключи от тюремных камер еще больше. В Лондоне имеются исправительные заведения (где женщин заставляют вращать ногами ступальные колеса), и ворота у этих заведений очень крепкие и тяжелые, а ключи под стать воротам. Боюсь, что даже особе с вашим характером и энергией будет очень неприятно, если один из этих ключей повернется и надолго запрет за ней дверь. Как вы думаете?
-- Я думаю, -- отвечает мадемуазель, не пошевельнувшись, но произнося слова отчетливо и ласковым голосом, -- что вы подлый негодяй.
-- Возможно, -- соглашается мистер Талкингхорн, невозмутимо сморкаясь. -- Но я не спрашиваю, что вы думаете обо мне, я спрашиваю, что вы думаете о тюрьме.
-- Ничего. Какое мне до нее дело?
-- А вот какое, милейшая, -- объясняет юрист, как ни в чем не бывало пряча платок и поправляя жабо, -- тут у нас законы так деспотично-строги, что ограждают любого из наших добрых английских подданных от нежелательных ему посещений, хотя бы и дамских. И по его жалобе на беспокойство такого рода закон хватает беспокойную даму и сажает ее в тюрьму, подвергая суровому режиму. Повертывает за ней ключ, милейшая.