-- Нет! Черт возьми, Тони, -- говорит этот джентльмен, -- тебе все-таки надо бы поостеречься и не задевать самолюбия человека, в сердце которого запечатлен некий образ, не оправдавший надежд, и которому струны, дрожащие от нежнейших чувств, не приносят полного счастья. Ты, Тони, обладаешь всем, что способно очаровать глаз и привлечь к тебе внимание. Не в твоем характере, -- к счастью для тебя, быть может, и я хотел бы то же самое сказать о себе, -- не в твоем характере витать вокруг одного-единственного цветка. Для тебя открыт весь сад, и ты порхаешь в нем на своих воздушных крылышках. Тем не менее, Тони, я никогда не позволю себе задевать без нужды даже твое самолюбие!
Тони снова просит его не возвращаться к этой теме, восклицая с пафосом:
-- Уильям Гаппи, бросим этот разговор!
Мистер Гаппи соглашается, добавив:
-- Сам я никогда бы его не начал, Тони.
-- А теперь, -- говорит Тони, мешая угли в камине, -- насчет этой пачки писем. Ну, разве не странно, что Крук решил передать мне письма именно в полночь?
-- Очень. А почему так?
-- А почему он вообще поступает так, а не иначе? Он и сам не знает. Сказал, что сегодня день его рождения и что передаст мне письма в полночь. К тому времени он будет мертвецки пьян. Целый день пил.
-- Надеюсь, он не позабыл о том, что условился с тобой?
-- Позабыл? Ну, нет. В этом на него можно положиться. Он никогда ничего не забывает. Я видел его нынче вечером, часов в восемь, -- помогал ему лавку запирать, -- и тогда письма лежали в его лохматой шапке. Он ее снял и показал их мне. Когда лавку заперли, он вынул их из шапки, повесил ее на спинку кресла и принялся перебирать письма при свете огня. Немного погодя я услышал отсюда, как он поет внизу -- лучше сказать, воет, как ветер, -- одну песню, -- только ее он и знает... что-то насчет Бибо и старика Харона *, и как этот Бибо умер в пьяном виде или что-то в этом роде. Но с тех пор его не слышно -- притих, как старая крыса, что заснула в норе.