-- Я бы никогда самъ не началъ, Тони.
-- А теперь,-- говоритъ Тони, мѣшая угли въ каминѣ:-- хоть бы касательно этой связки писемъ. Не странная-ли вещь, что Крукъ избралъ время въ двѣнадцать часовъ ночи для того, чтобы передать мнѣ эти письма?
-- Въ самомъ дѣлѣ. Для чего же онъ это сдѣлалъ?
-- Да для чего онъ дѣлаетъ все, что случается ему дѣлать? Я думаю, онъ самъ не знаетъ. Сказалъ, что сегодня его рожденіе, и что потому онъ передастъ мнѣ письма въ двѣнадцать часовъ. Самъ между тѣмъ сталъ пьянствовать и былъ пьянъ весь день.
-- Не забылъ, впрочемъ, назначеннаго времени?
-- Забылъ! Нѣтъ, въ этомъ отношеніи ему можно вѣрить. Онъ никогда ничего не забываетъ. Я видѣлъ его вечеромъ часовъ въ восемь, помогъ ему запереть лавку, тутъ онъ взялъ письма и положилъ ихъ въ свою мохнатую шапку. Потомъ онъ снялъ шапку и показывалъ мнѣ письма. Когда лавка была заперта, онъ вынулъ письма изъ шапки, повѣсилъ шапку на спинку стула и стоялъ, повернувшись къ окну, какъ-будто стараясь разобрать написанное. Черезъ нѣсколько времени я слышалъ уже отсюда, какъ онъ завывалъ точно осенній вѣтеръ, напѣвая единственную пѣсню, которую онъ знаетъ -- о Бибонѣ и старомъ Харонѣ, о томъ, какъ Бибонъ умеръ пьяный, или что-то въ этомъ родѣ. Онъ былъ покоенъ все время, какъ старая крыса, уснувшая въ своей норѣ.
-- И ты долженъ идти къ нему въ двѣнадцать часовъ?
-- Въ двѣнадцать. Я уже сказалъ тебѣ, что когда ты пришелъ, то мнѣ казалось, что наступилъ сотый часъ.
-- Тони,-- произнесъ Гуппи, послѣ нѣкотораго размышленія и сложивъ ногу на ногу:-- онъ уже можетъ читать или нѣтъ еще?
-- Читать! Онъ никогда не будетъ читать. Онъ умѣетъ выводить всѣ буквы отдѣльно, онъ знаетъ каждую изъ нихъ порознь, когда глядитъ на нихъ; настолько-то онъ успѣлъ со мною; но онъ не умѣетъ соединять, складывать буквъ. Онъ уже слишкомъ старъ, чтобы усвоить себѣ этотъ фортель, къ тому же слишкомъ много пьянствуетъ.