-- Да.
-- Нельзя ли послать ее впередъ и идти со мной къ вашему дому?
-- Чарли,-- сказала я:-- иди домой съ твоими цвѣтами, я буду вслѣдъ за тобой.
Чарли сдѣлала книксенъ, раскраснѣлась, завязала шляпку и пошла своей дорогой. Когда она удалилась, леди Дэдлокъ сѣла подлѣ меня.
Никакими словами не могу высказать состоянія души моей, когда я увидѣла въ ея рукѣ мой платокъ, которымъ покрыла я мертваго ребенка.
Я смотрѣла на нее, но не видѣла ее, не слышала, не могла перевести дыханіе. Біеніе сердца моего было такъ сильно и такъ неправильно, что я чувствовала, какъ будто жизнь покидала меня. Но когда она прижала меня къ груди своей, цѣловала меня, плакала надо мной, нѣжно жалѣла меня и приводила меня въ чувство, когда она упала передо мной на колѣни и со слезами сказала мнѣ: "О, дитя мое, дитя мое! Я твоя порочная и несчастная мать! О, прости, прости меня!" Когда я увидѣла ее у ногъ моихъ на голой землѣ и съ ужаснымъ мученіемъ въ душѣ, я чувствовала, несмотря на всю силу моего душевнаго волненія, глубокую признательность къ Провидѣнію за перемѣну моей наружности,-- перемѣну, чрезъ которую, потерявъ всѣ слѣды сходства съ ней, я никогда бы не могла навлечь позора на нее; никто бы не могъ, взглянувъ на меня и на нее, никто бы не рѣшился подумать, что мы связаны близкими родственными узами.
Я подняла мою мать, упрашивая и умоляя ее не предаваться передо мной такой горести и уничиженію. Я умоляла ее несвязными, невнятными словами, потому что, кромѣ затруднительнаго положенія, въ которое была поставлена, мнѣ было больно видѣть ее у моихъ ногъ. Я сказала ей, или, вѣрнѣе, я старалась высказать ей, что еслибъ мнѣ, ея дочери, при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ, суждено было прощать ее, то я простила ее и прощала въ теченіе многихъ и многихъ лѣтъ. Я сказала ей, что мое сердце было переполнено любовью къ ней, что эта любовь была искренняя любовь дочери, которую ничто въ прошедшемъ не измѣнило и не могло измѣнить, что не мнѣ, въ первый разъ въ жизни отдыхающей на груди своей матери, не мнѣ должно обвинятъ ее за то, что она даровала мнѣ жизнь, но что мой долгъ состоялъ въ томъ, что бы благословлять ее и не чуждаться, хотя бы весь міръ пренебрегъ ею, и что я только прошу на это ея позволенія. Я заключила мою мать въ мои объятія, она заключила меня въ свои, и среди тишины окрестныхъ лѣсовъ, среди безмолвія лѣтняго дня, все, повидимому, наслаждалось спокойствіемъ, кромѣ нашихъ двухъ взволнованныхъ сердецъ.
-- Благословлять меня и не чуждаться,-- простонала моя мать:-- теперь это уже слишкомъ поздно. Я одна должна идти по моей мрачной дорогѣ, которая приведетъ меня, куда назначено судьбой. Изо дня въ день, а иногда изъ часу въ часъ, я не вижу пути передъ моими преступными стопами. Вотъ это и есть земное наказаніе, которое я сама навлекла на себя. Я переношу его и съ тѣмъ вмѣстѣ скрываю его.
Даже въ сознаніи своихъ страданій она облекала себя своимъ привычнымъ холоднымъ равнодушіемъ, какъ покрываломъ, хотя вскорѣ она снова его сбрасывала.
-- Я должна хранить эту тайну, если только можно какими либо средствами сохранить ее, и хранить не для себя. Я имѣю мужа. О, я несчастное, позорное созданіе!