-- Нѣтъ,-- сказала я.-- Увѣряю васъ, нѣтъ!-- и я разсказала ей все, что онъ сообщилъ мнѣ касательно моей исторіи.-- Впрочемъ онъ такъ добръ и благороденъ,-- сказала я:-- что если бы онъ и зналъ что-нибудь, то быть можетъ...
Моя мать, не измѣнившая до этой минуты своего положенія, подняла руку къ моимъ губамъ и заставила меня молчать.
-- Ввѣрься ему вполнѣ,-- сказала она послѣ непродолжительнаго молчанія.-- Ты имѣешь на это мое полное согласіе -- ничтожный подарокъ отъ матери ея оскорбленной дочери! Но не говори мнѣ объ этомъ. Во мнѣ еще и теперь есть нѣсколько гордости.
Я объяснила такъ близко, какъ могла, или какъ могла припомнить теперь,-- ибо мое волненіе и горесть были такъ велики, что я едва понимала себя и тѣмъ болѣе, что каждое слово, произносимое голосомъ моей матери, такъ незнакомо и такъ грустно отзывалось для меня; я не пріучилась въ дѣтствѣ любить и узнавать этотъ голосъ, никогда не слышала его колыбельной пѣсенки, никогда не слышала благословенія, ни одной отрадной надеждой онъ не вдохновлялъ меня; этотъ голосъ производилъ на меня какое-то тягостное медленное впечатлѣніе, подъ вліяніемъ котораго я тщетно старалась вызвать что-нибудь изъ моихъ воспомнинаній,-- я объяснила или старалась объяснить, что, заговоривъ о мистерѣ Джорндисѣ, который для меня былъ лучшимъ отцомъ, я только хотѣла выразить надежду, не могъ ли онъ доставить моей матери какую-нибудь помощь или совѣтъ. Во моя мать отвѣчала на это рѣшительно, что это невозможно, что никто въ мірѣ не могъ бы помочь ей. Она одна должна идти по мрачной дорогѣ, по непроходной пустынѣ, лежавшей передъ ней.
-- Дитя мое! Моя дочь!-- сказала она.-- Въ послѣдній разъ! Эти поцѣлуи въ послѣдній разъ! Эти руки обнимаютъ меня въ послѣдній разъ! Мы больше не встрѣтимся. Съ надеждой исполнить то, что я намѣрена исполнить, я непремѣнно должна быть тѣмъ, чѣмъ я была такъ долго. Вотъ моя награда и моя судьба. Если ты услышишь, о леди Дэдлокъ, блистательной, счастливой, окруженной блескомъ и льстецами, вспомни, что подъ этой маской скрывается твоя несчастная, убитая совѣстью мать! Помни, что для нея дѣйствительность заключается въ ея страданіяхъ, въ ея безполезномъ раскаяніи, въ заушеніи въ душѣ своей той любви и истины, къ принятію которой она была способна! И тогда прости ей, если можешь; проси со слезами небо простить ее, что, я знаю, невозможно!
Мы удержали другъ друга еще на нѣсколько минутъ, но она была такъ рѣшительна, что отняла отъ себя мои руки, положила ихъ ко мнѣ на грудь, и, опустивъ ихъ съ послѣднимъ поцѣлуемъ, удалилась въ паркъ. Я была одна, и раскинутый внизу спокойный, обрисованный полосами солнечнаго свѣта и тѣни старинный домъ, съ его террасами и павильонами, на которыхъ тяготѣло такое невозмутимое спокойствіе, когда я впервые увидѣла его, казался тетерь безсмѣннымъ, неумолимымъ и безжалостнымъ стражемъ надъ несчастіемъ моей матери.
Я была измучена, я чувствовала такое разслабленіе, какъ чувствовала въ комнатѣ во время болѣзни; но необходимость предотвратить опасность открытія или даже малѣйшее подозрѣніе подкрѣпляла меня. Я взяла всевозможныя предосторожности, чтобъ скрыть отъ Чарли, что я плакала; я принудила себя вспомнить о священной обязанности, возложенной на меня, обязанности быть осторожной, спокойной и постоянно готовой къ внезапнымъ вопросамъ. Не скоро, однако же, могла я успѣть въ этомъ; я не могла даже удержать порывовъ своей горести; но спустя часъ мнѣ стало легче, и я чувствовала, что можно воротиться домой. Я шла медленно и сказала Чарли, которая ждала меня у воротъ, что послѣ того, какъ леди Дэдлокъ оставила меня, я рѣшилась продлить мою прогулку, что я очень устала и хочу лечь въ постель. Оставшись одна въ моей комнатѣ, я прочитала письмо. Я ясно поняла изъ него, а для меня этого было весьма достаточно тогда, что моя мать никогда не покидала меня. Ея старшая и единственная сестра, крестная мать моего дѣтскаго возраста, замѣтивъ во мнѣ признаки жизни, когда меня положили уже въ сторону, какъ мертвую, взяла меня безъ всякаго сожалѣнія или расположенія, чтобъ я жила, воспитала въ строгой тайнѣ и, послѣ нѣсколькихъ часовъ отъ моего рожденія. никогда болѣе не видѣла лица моей матери. Такое странное занимала я мѣсто въ этомъ мірѣ, что въ понятіяхъ моей матери я никогда не дышала -- была похоронена, никогда не жила и не имѣла никакого имени. Когда она впервые увидѣла меня въ церкви, она была изумлена; она подумала о томъ, на кого бы я была похожа, еслибъ осталась живой и жила; но это было все, о чемъ она тогда подумала.
Что еще говорилось въ письмѣ, я не считаю за нужное повторять здѣсь. Все это имѣетъ свое время и свое мѣсто въ моемъ разсказѣ.
Первой заботой моей было сжечь, что написала моя мать, и разсѣять даже самый пепелъ. Я полагаю, что никому не покажется ненатуральнымъ или дурнымъ съ моей стороны, что я тогда же стала съ грустью и съ сожалѣніемъ думать о томъ, зачѣмъ меня воспитали; я чувствовала, будто бы гораздо лучше было и счастливѣе, для многихъ, еслибъ я никогда не дышала въ этомъ мірѣ; я страшилась самой себя, какъ неизбѣжной опасности и возможнаго позора моей родной матери и имени надменной фамиліи, которое она носила; я находилась въ такомъ смущеніи, я была такъ потрясена, что мною начинало овладѣвать убѣжденіе въ томъ, что мнѣ было предназначено умереть при самомъ рожденіи, что мнѣ не слѣдовало жить.
Вотъ мои настоящія чувства, которыя волновали меня. Утомленная, я заснула и съ пробужденіемъ я снова заплакала при мысли, что меня оставили въ этомъ мірѣ съ бременемъ безпокойства для другихъ. Я еще болѣе устрашилась себя, снова вспомнивъ о той, которой я должна служить уликой, о владѣтельницѣ Чесни-Воулда, о новомъ и ужасномъ значеніи словъ моей крестной матери отдающихся теперь въ ушахъ моихъ какъ прибой волнъ о каменистый берегъ: "Твоя мать, Эсѳирь, была твоимъ позоромъ, а ты будешь ея позоромъ. Наступитъ время и наступитъ скоро, когда ты уразумѣешь это лучше и почувствуешь, какъ никто кромѣ женщины не въ состояніи почувствовать". Вмѣстѣ съ этими словами мнѣ пришли на память и другія: "Молись ежедневно, да не падутъ на голову твою прегрѣшенія другихъ людей".