Я не могла вполнѣ проникнуть во все, что окружало меня: я чувствовала, какъ будто позоръ и стыдъ уже скрывались во мнѣ, и что кара за преступленія другихъ началась для меня.

День уступалъ уже мѣсто мрачному вечеру, печальному, задернутому густыми облаками, а я все еще боролась съ своимъ отчаяніемъ. Я вышла изъ дому одна и, походивъ немного въ паркѣ, наблюдая, какъ мрачныя тѣни опускались на деревья, наблюдая быстрый полетъ нетопырей, которые иногда чуть-чуть не задѣвали меня, я незамѣтно приблизилась къ господскому дому въ первый разъ. Быть можетъ я бы не подошла къ нему такъ близко, еслибъ находилась въ болѣе спокойномъ расположеніи духа. Какъ бы то ни было, я избрала дорогу, проходившую подлѣ самаго дома.

Я не смѣла остановиться, не смѣла посмотрѣть на него, но прошла передъ садовой террасой и ея бальзамическимъ благоуханіемъ, съ ея широкими дорожками, прекрасными клумбами и гладкой зеленью; я видѣла, какъ прекрасенъ былъ этотъ домъ, какую серьезную наружность онъ имѣлъ, видѣла, какъ время и непогоды оставили свои слѣды на старинныхъ каменныхъ балюстрадахъ, парапетахъ и широкихъ плитахъ отлогихъ лѣстницъ; видѣла, какъ привлекательный мохъ и плющъ льнулъ и вился около ихъ и вокругъ каменнаго пьедестала солнечныхъ часовъ; я слышала шумъ водопада. Потомъ дорога шла мимо длиннаго ряда темныхъ оконъ, пересѣкаемаго башнями и портиками самыхъ затѣйливыхъ формъ, гдѣ каменные львы и уродливыя чудовища сердито выглядывали изъ темныхъ углубленій и, повидимому, скалили зубы на вечерній мракъ, разстилавшійся надъ гербами, которые сжимали они въ своихъ когтяхъ. Отсюда дорожка вилась подъ арку, черезъ дворъ, гдѣ находился главный входъ (я ускорила шагъ), мимо конюшенъ, гдѣ, кажется, постоянно раздавались громкіе голоса, при легкомъ ли порывѣ вѣтра, прорывающагося сквозь густыя массы плюща, пустившаго свои вѣтви по высокой красной стѣнѣ, или при тихихъ жалобахъ флюгера, при лаѣ собакъ и протяжномъ боѣ часовъ. Такимъ образомъ, встрѣтивъ неожиданно пріятный запахъ цвѣтущей липы, шелестъ листьевъ которой долеталъ до моего слуха, я повернула вмѣстѣ съ поворотомъ тропинки къ южному фасаду, и тамъ передо мною открылась площадка Замогильнаго Призрака и одно освѣщенное окно, которое, должно быть, было въ комнатѣ моей матери.

Дорожка въ этомъ мѣстѣ была вымощена, какъ и самая терраса, и мои осторожные и тихіе шаги глухо отдавались на широкихъ плитахъ. Не останавливаясь, чтобы полюбоваться чѣмъ-нибудь, но въ то же время разсматривая все, что представлялось моимъ взорамъ, я быстро шла впередъ и черезъ нѣсколько минутъ прошла бы мимо освѣщеннаго окна, какъ вдругъ эхо моимъ шаговъ напомнило мнѣ о страшной легендѣ насчетъ площадки Замогильнаго Призрака: я представила себѣ, что и мнѣ суждено было навлечь несчастіе на этотъ величавый домъ, и что на этотъ разъ эхо шаговъ моихъ служило предвѣстникомъ несчастія. Объятая преувеличеннымъ страхомъ, который оледенялъ меня, я повернулась назадъ и бѣжала отъ себя и отъ всего, что окружало меня, не останавливаясь до тѣхъ поръ, пока не миновала караульнаго домика, пока безмолвный и угрюмый паркъ не остался далеко за мною.

Отпустивъ Чарли, я осталась одна, унылая и несчастная, и только тогда начала понимать, до какой степени было жалко мое положеніе, до какой степени я была неблагодарна. Но отрадное письмо отъ моей милочки, которая на завтра обѣщала пріѣхать ко мнѣ, все исполнено было такой нѣжности, что я была бы мраморною, еслибъ оно не тронуло меня. Отъ моего опекуна я нашла другое письмо, въ которомъ онъ просилъ сказать хозяюшкѣ Дарденъ, если я гдѣ-нибудь встрѣчусь съ ней, что всѣ они умираютъ безъ нея отъ скуки, что ихъ хозяйство идетъ вверхъ ногами, что никто не умѣетъ распоряжаться ключами, и что всѣ въ домѣ и около дома не узнаютъ прежняго Холоднаго Дома, и всѣ начинаютъ бунтоваться отъ нетерпѣнія, когда она воротится. Два такихъ письма невольнымъ образомъ заставили меня подумать о томъ какъ далеко не по заслугамъ я была любима, и какъ должна я считать себя счастливою. Они заставили меня вспомнить о моей прошедшей жизни; они привели меня, какъ этого и должно было ожидать, въ лучшее состояніе.

Я видѣла очень хорошо, что никто не имѣлъ намѣренія отнять отъ меня жизнь при самомъ рожденіи, иначе я бы не жила, и дни мои не продлились бы для такой счастливой жизни. Я видѣла очень хорошо, что все окружавшее меня какъ будто нарочно дѣйствовало для моего благополучія, и что если грѣхи родителей переходятъ иногда на дѣтей, то эта фраза не имѣла того значенія, которое я приписывала ей поутру. Я знала, что я была такъ невинна въ моемъ рожденіи, какъ и всякое другое счастливое созданіе, и что предъ моимъ Отцомъ Небеснымъ я не была бы наказана за это, какъ не было бы награждено и то созданіе. Я убѣдилась, или, вѣрнѣе, ударъ, который испытала я въ тотъ день, убѣдилъ меня, что я могла даже такъ скоро и такъ спокойно примириться съ перемѣной, которая выпала на мою долю. Я возобновила мою рѣшимость съ покорностью переносить свою судьбу и молилась о подкрѣпленіи меня въ этой рѣшимости; я молилась отъ чистаго сердца за себя и за мою несчастную мать и чувствовала, что мракъ, которымъ я окружена была съ самаго утра, совершенно разсѣялся. Онъ не распространялся на мой сонъ, такъ что, когда свѣтъ наступившаго утра разбудилъ меню, со мной какъ будто ничего не бывало.

Моя милочка должна была пріѣхать въ пять часовъ пополудни. Какъ провести этотъ промежутокъ времени, я ничего не могла придумать лучше, какъ только предпринять дальнюю прогулку по дорогѣ, по которой должна пріѣхать Ада; поэтому Чарли, я и Стобъ -- Стобъ, осѣдланный, что дѣлалось обыкновенно при важныхъ оказіяхъ -- отправились въ дальнюю экспедицію но той дорогѣ и обратно. По возвращеніи мы сдѣлали большой смотръ всему дому и саду, увидѣли, что все было въ прекраснѣйшемъ порядкѣ, и приготовили къ встрѣчѣ гостей канарейку какъ самую важную статью во всемъ домѣ.

До пріѣзда Ады оставалось еще цѣлыхъ два часа, и въ этотъ промежутокъ времени, который казался мнѣ безконечно длиннымъ, надобно признаться, я нервически безпокоилась насчетъ моей измѣнившейся наружности. Я такъ любила мою милочку, что дѣйствіе, которое могла бы произвесть моя наружность на другихъ, не столько тревожило меня, сколько незнаніе, какое произведетъ она на Аду. Впрочемъ, меня это нисколько не огорчало, потому что я вовсе не сѣтовала на свою потерю, особливо въ тотъ день, я была совершенно увѣрена, что не сѣтовала; но я думала, вполнѣ ли Ада была приготовлена увидѣть во мнѣ перемѣну? Когда она встрѣтится со мной, то не поразитъ ли ее это, не будетъ ли она обманута въ своихъ ожиданіяхъ? Не окажется ли эта перемѣна хуже, чѣмъ она предполагала? Не станетъ ли она искать своей прежней Эсѳири и не находить ее? Не придется ли ей снова привыкать ко мнѣ, узнавать меня?

Я такъ хорошо знала различныя выраженія лица моей плѣнительной подруги, и это лицо было такъ прекрасно, такъ чисто отражало на себѣ всю ея душу, что я заранѣе была увѣрена, что она не сумѣетъ скрыть отъ меня перваго впечатлѣнія. И я подумала, если въ этомъ впечатлѣніи будетъ отражаться одно изъ моихъ предположеній, что, впрочемъ, было весьма невѣроятно, то сумѣю ли я сама выдержать себя?

Да, мнѣ кажется, что я сумѣла бы. Послѣ вчерашняго вечера, я бы рѣшительно сумѣла. Но ждать и безконечно ждать, думать и думать, это было такое дурное приготовленіе, что я рѣшилась снова идти по той же дорогѣ и встрѣтить ее.