-- Отвѣтственность, моя милая миссъ Соммерсонъ?-- повторилъ онъ, прицѣпляясь къ этому слову съ плѣнительной улыбкой:-- я самый послѣдній человѣкъ въ мірѣ для такой вещи. Я въ жизни моей не принималъ на себя никакой отвѣтственности и но умѣю принимать ее.
-- Мнѣ кажется, всякій изъ насъ обязанъ отвѣчать за себя,-- сказала я довольно робко; онъ такъ былъ старше и умнѣе меня.
-- Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ?-- сказалъ мнегеръ Скимполь, принимая это новое для него мнѣніе съ самымъ пріятнымъ шутливымъ изумленіемъ.-- Но мнѣ кажется, не всякій человѣкъ обязанъ быть состоятельнымъ къ уплатѣ долговъ. Напримѣръ, я: я человѣкъ несостоятельный, никогда не былъ бы состоятельнымъ. Посмотрите, милая моя миссъ Соммерсонъ, (и онъ вынулъ изъ кармана горсть мелкихъ серебряныхъ и мѣдныхъ денегъ), видите, сколько тутъ денегъ. Но я не имѣю ни малѣйшаго понятія о томъ, сколько ихъ именно. Я не имѣю никакой возможности сосчитать ихъ. Скажете, что тутъ четыре шиллинга и девять пенсовъ, скажете, что четыре фунта стерлинговъ и девять пенсовъ, для меня это все равно, не дѣлаетъ никакой разницы. Мнѣ скажутъ, что я долженъ больше этого. Да, я дѣйствительно долженъ. Смѣю сказать, я столько былъ бы долженъ, сколько бы добрые люди позволили мнѣ задолжать. Если они не останавливаютъ меня, такъ зачѣмъ же я самъ остановлюсь? Если это называется отвѣтственностью, то я безъ сомнѣнія подлежу ей.
Совершенное спокойствіе, съ которымъ онъ положилъ деньги въ карманъ и взглянулъ на меня съ улыбкой, какъ будто онъ представлялъ этимъ любопытный фактъ, касающійся совсѣмъ до посторонняго человѣка, почти убѣждало меня, что онъ рѣшительно не знаетъ употребленія денегъ.
-- Теперь, когда вы упомянули объ отвѣтственности,-- продолжалъ онъ:-- я долженъ сказать вамъ, что не имѣлъ еще счастія знать человѣка, котораго бы я считалъ такъ отрадно отвѣтственнымъ, какъ вы. Вы кажетесь мнѣ настоящимъ пробнымъ камнемъ отвѣтственности. Когда я вижу васъ, милая миссъ Соммерсонъ, съ такимъ прилежаніемъ занимающеюся приведеніемъ въ порядокъ всей маленькой системы, которой вы составляете центръ, мнѣ такъ и хочется сказать самому себѣ -- впрочемъ, я очень часто и говорю -- вотъ олицетворенная отвѣтственность!
Трудно послѣ этого объяснить, что я тогда думала и что намѣрена была сказать; впрочемъ, я рѣшилась сказать ему, что мы всѣ надѣемся, что онъ станетъ останавливать Ричарда въ его безразсудныхъ поступкахъ и не будетъ одобрять его самыхъ неосновательныхъ видовъ.
-- Съ величайшимъ удовольствіемъ, еслибъ я только могъ,-- отвѣчалъ мистеръ Скимполь.-- Но, моя милая миссъ Соммерсонъ, я не имѣю хитрости, не умѣю притворяться. Если онъ возьметъ меня за руку и поведетъ по всему вестминстерскому залу въ воздушной процессіи за фортуной, я долженъ идти. Если онъ скажетъ: "Скимполь, танцуй съ другими!", я долженъ танцевать. Человѣкъ съ здравымъ разсудкомъ не сдѣлалъ бы этого, я знаю; но у меня нѣтъ здраваго разсудка.
-- Это величайшее несчастье для Ричарда,-- сказала я.
-- Вы такъ думаете?-- возразилъ мистеръ Скимполь.-- Но говорите этого, не говорите. Положимте, что онъ ведетъ знакомство съ человѣкомъ здраваго разсудка, съ превосходнымъ человѣкомъ, испещреннымъ морщинами, страшно практическимъ, у котораго въ карманѣ всегда найдется сдачи на ассигнацію въ десять фунтовъ, у котораго постоянно въ рукахъ разграфленая счетная книга, который имѣетъ удивительное сходство съ сборщикомъ податей. Любезный нашъ Ричардъ, пылкій, самоувѣренный, пренебрегающій всякаго рода препятствіями, полный поэзіи, какъ молодой бутонъ, говоритъ этому въ высшей степени почтенному товарищу: "я вижу передъ собой блестящую перспективу;она очень свѣтла, очень плѣнительна, очень радостна; я стремлюсь туда, перескакивая прекрасный видъ, который до этого восхищалъ меня!" Почтеннѣйшій товарищъ немедленно сбиваетъ его съ ногъ своей разлиневанной счетной книгой, говоритъ ему своимъ буквальнымъ прозаическимъ языкомъ, что онъ ничего подобнаго не видитъ, и доказываетъ ему, что это больше ничего, какъ наслѣдственное имѣніе, обманъ, парики изъ конскаго волоса и черныя мантіи. Согласитесь, что это очень прискорбная перемѣна; благоразумная въ высшей степени, это правда, но весьма непріятная. Я не могу сдѣлать этого. Я не владѣю разграфленой счетной книгой, въ моей натурѣ нѣтъ таксаціонныхъ элементовъ, я вовсе не имѣю почтенной наружности, да и не хочу имѣть ее. Странно, быть можетъ, но это такъ!
Напрасно было бы продолжать этотъ разговоръ, поэтому я предложила ему догнать Аду и Ричарда, которые ушли отъ насъ далеко впередъ, и съ уныніемъ въ душѣ отказалась отъ всякихъ надеждъ на мистера Скимполя. Поутру онъ былъ въ домѣ сэра Лэйстера Дэдлока и во время прогулки съ большимъ юморомъ описывалъ фамильные портреты. Тамъ были такія ужасныя пастушки между отшедшими изъ міра сего леди Дэдлоками, что мирные посошки становились въ рукахъ ихъ осадными орудіями. Они пасли стада свои въ фижмахъ и пудрѣ и налѣпляли мушки на лицо, чтобъ устрашать своихъ поселянъ, какъ предводители дикихъ племенъ раскрашиваютъ себя, выступая на войну. Тамъ былъ какой-то сэръ Дэдлокъ верхомъ на лошади, между задними ногами которой изображена была битва, взрывъ мины, клубы дыма, блескъ выстрѣловъ, пылающій городъ, приступъ къ батареѣ; все это, по мнѣнію мистера Скимполя, показывало, какъ мало цѣнилъ этотъ Дэдлокъ такіе пустячки. Всю расу Дэдлоковъ мистеръ Скимполь представлялъ себѣ не иначе, какъ "набитыми человѣческими чучелами", огромной коллекціей съ стеклянными глазами, вставленными превосходнѣйшимъ образомъ въ ихъ парики,-- весьма правильной коллекціи, совершенно лишенной одушевленія и вѣчно хранимой подъ стеклянными колпаками.