Вотъ и мѣсяцъ выплываетъ на небо и снова обозначаетъ предметы; свѣтъ его мерцаетъ тамъ и сямъ и ложится горизонтальными линіями между стволами деревьевъ; онъ вытягивается длинною лучезарною полосою, посреди высокихъ арокъ собора, рисующихъ на землѣ фантастическіе узоры.
Теперь мѣсяцъ уже высоко; обширный домъ, нуждающійся въ обитателяхъ въ настоящую минуту болѣе, чѣмъ когда либо, подобенъ тѣлу, изъ котораго вылетѣла душа. Теперь было бы даже страшно, прокрадываясь по дому, подумать о живыхъ людяхъ, отдыхавшихъ въ уединенныхъ спальняхъ, не говоря уже о покойникахъ. Теперь пора тѣней, когда каждый уголъ представляется пещерою, каждая ступенька лѣстницы кажется пропастью, когда отуманенное стекло отражается блѣдными тусклыми цвѣтами на полу, когда тяжелыя перила лѣстницы представляются кѣмъ и чѣмъ вамъ угодно, исключая ихъ истинной формы, когда вооруженіе блещетъ какимъ-то зловѣщимъ, едва замѣтнымъ свѣтомъ, который обличаетъ таинственное движеніе въ этихъ древнихъ доспѣхахъ, когда желѣзные шлемы какъ будто заставляютъ предполагать, что внутри ихъ есть мертвыя головы. Но изъ всѣхъ тѣней Чесни-Воулда, тѣнь въ гостиной надъ портретомъ миледи ложится первая и долѣе всѣхъ держится, безъ малѣйшей помѣхи. Въ этотъ вечерній часъ, при этомъ полусумракѣ, тѣнь эта имѣетъ видъ поднятыхъ вверхъ, дрожащихъ рукъ, которыя какъ будто угрожаютъ прелестному облику миледи, всякій разъ когда грудь ея поднимается; повидимому, отъ тяжелаго вздоха.
-- Она не здорова, ма'мъ,-- говоритъ грумъ, пришедшій въ пріемную комнату мистриссъ Ронсвелъ.
-- Миледи не здорова? Что съ нею?
-- Какже, миледи все дурно себя чувствовала, ма'мъ, съ тѣхъ поръ, какъ въ послѣдній разъ была здѣсь, то есть не въ то время, какъ была съ семействомъ, а какъ пріѣзжала сюда освѣжиться, точно прелестная птичка. Миледи все это время почти не выѣзжала и не оставляла своей комнаты.
-- Чесни-Воулдъ, Томасъ,-- отвѣчаетъ домоправительница съ гордою снисходительностью:-- поставитъ миледи на ноги! Въ цѣломъ свѣтѣ не найдешь такого прекраснаго воздуха, такой благодатной почвы!
У Томаса, можетъ быть, есть свои собственныя убѣжденія на этотъ счетъ; можетъ быть, что онъ выражаетъ ихъ отчасти, проводя рукою по своей лоснящейся головѣ, отъ затылка ко лбу и обратно; но онъ не рѣшается высказать ихъ обстоятельнѣе и отправляется въ людскую застольную закусывать мяснымъ пирогомъ и запивать его пивомъ.
Этотъ грумъ ничто иное какъ передовая рыба передъ цѣлой стаей болѣе благородныхъ акулъ.
Въ слѣдующій вечеръ пріѣзжаютъ сэръ Лэйстеръ и миледи съ многочисленною свитою, пріѣзжаютъ кузины и другія приживалки, со всевозможныхъ точекъ компаса. Съ этой поры въ продолженіе нѣсколькихъ недѣль снуютъ взадъ и впередъ какіе-то таинственнаго вида, не имѣющіе опредѣленныхъ именъ люди, которые обѣгаютъ всѣ края государства, облагодѣтельствованные золотоноснымъ и пивнымъ дождемъ Дудля, но которые на самомъ дѣлѣ суть люди безпокойные характеромъ и неспособные когда-либо что-либо дѣлать.
При такихъ обстоятельствахъ отечества, сэръ Лэйстеръ находитъ свою родню весьма полезною. Чтобы разсуждать за обѣдомъ объ охотѣ, невозможно найти болѣе свѣдущаго собесѣдника, какъ достопочтенный Бобль Стэбльзъ. Трудно было бы отыскать джентльменовъ, которые бы такъ неутомимо ѣздили на баллотировку и избирательныя собранія и показывали такую стойкость, держа сторону Англіи, какъ остальные двоюродные братья. Волюмнія сама по себѣ маленькая штучка, но происхожденіе ея не подлежитъ никакому сомнѣнію, и многіе умѣютъ цѣнить ея остроумный разговоръ, ея французскіе каламбуры до того старые, что съ теченіемъ времени, они снова сдѣлались новизною, умѣютъ цѣнить честь вести эту прекрасную представительницу Дэдлоковъ къ обѣду или удовольствіе получить ея руку въ танцалъ. При подобныхъ отечественныхъ обстоятельствахъ, танцы могли бы назваться услугою, оказанною отечеству; потому, вѣроятно, Волюмнію почти постоянно можно видѣть прыгающею ко благу равнодушнаго и не назначившаго ей пенсіи отечества.