-- Можешь ли ты вполнѣ довѣриться мнѣ, можешь ли положиться на человѣка, котораго видишь передъ собой, милая моя Эсѳирь?
-- Во всемъ, во всемъ,-- отвѣчала я отъ чистаго сердца.
-- Милая моя,-- сказалъ мой опекунъ:-- дай мнѣ руку.
Онъ взялъ мою руку и, слегка удерживая меня, смотрѣлъ мнѣ въ лицо съ тѣмъ неподдѣльнымъ, неиспорченнымъ чувствомъ любви и преданности, съ той покровительствующей манерой, которая нѣкогда въ одинъ моментъ обратила его домъ въ родной для меня кровъ.
-- Съ того зимняго дня,-- сказалъ онъ:-- когда мы встрѣтились въ почтовой каретѣ, ты, маленькая женщина, произвела во мнѣ большія перемѣны. Съ тѣхъ моръ ты сдѣлала для меня цѣлый міръ добра.
-- Ахъ, опекунъ мой; но что вы сдѣлали для меня съ тѣхъ поръ?
-- Объ этомъ не должно вспоминать теперь,-- сказалъ онъ.
-- Но это никогда не можетъ быть забыто.
-- Нѣтъ, Эсѳирь,-- сказалъ онъ съ нѣжной серьезностью:-- теперь это должно быть забыто, должно быть забыто по крайней мѣрѣ на нѣкоторое время. Ты только помни теперь, что меня ничто не можетъ измѣнить. Совершенно ли ты увѣрена въ этомъ, душа моя?
-- Совершенно увѣрена.