-- Этого довольно,-- сказалъ онъ.-- Но я не долженъ принимать это увѣреніе на слово. Я не напишу моей тайны, пока ты не убѣдишься рѣшительно, что меня ничто не можетъ измѣнить. Если ты хоть сколько-нибудь сомнѣваешься въ этомъ, я никогда не напишу. Если же, послѣ нѣкотораго размышленія, твоя увѣренность во мнѣ нисколько не измѣнится, тогда, въ этотъ самый день, черезъ недѣлю, вечеромъ, пришли ко мнѣ Чарли "за письмомъ". Но если будешь не совсѣмъ увѣрена, то не присылай. Не забудь, что я надѣюсь на твою справедливость, какъ въ этомъ, такъ и вообще во всемъ. Если только ты не совсѣмъ увѣрена исключительно въ этомъ отношеніи, то, прошу тебя: не присылай!
-- Опекунъ,-- сказала я:-- я уже увѣрена теперь совершенно. Въ этомъ убѣжденіи я столько же могу измѣниться, сколько можете измѣниться вы въ отношеніи ко мнѣ. Я пришлю Чарли за письмомъ.
Онъ пожалъ мнѣ руку и не сказалъ ни слова. Ни слова не было сказано касательно этого предмета, ни съ его стороны, ни съ моей, въ теченіе всей недѣли. Когда наступилъ назначенный вечеръ, я сказала Чарли, какъ только осталась одна: "Чарли, сходи и постучись въ дверь мистера Джорндиса и скажи, что ты пришла отъ меня за письмомъ". Чарли начала подниматься и спускаться-но лѣстницамъ и коридорамъ... извилистый путь по старинному дому казался мнѣ, при моемъ напряженіи слуха, чрезвычайно длиннымъ... и точно также спускалась и поднималась по лѣстницамъ, совершая обратное по коридорамъ шествіе, и принесла письмо. "Положи его на столъ, Чарли", сказала я. Чарли положила его и ушла спать. Я долго смотрѣла на него, не прикасаясь къ нему, и въ это время передумала многое, многое!
Я начала думать о моемъ дѣтскомъ возрастѣ, задернутомъ для меня какой-то туманной завѣсой, перешла отъ этихъ дней, когда я вся была робость, къ тяжкому времени, когда тетка моя лежала мертвая, съ своимъ строгимъ, неподвижнымъ лицомъ, и когда была я болѣе одинока съ мистриссъ Рахелью, чѣмъ даже тогда, если-бъ въ мірѣ мнѣ не было кому сказать слова, или взглянуть на кого. Я перешла потомъ къ измѣнившимся днямъ моимъ, когда была такъ счастлива, что со всѣхъ сторонъ меня окружали подруги и всѣ любили меня. Я пришла къ тому времени, когда впервые увидѣла мою милочку и была принята ею съ той сестринской любовью, которая служила для меня прелестью и украшеніемъ моей жизни. Я припомнила первый лучъ яркаго свѣта, который такъ гостепріимно вырвался изъ этихъ самыхъ оконъ на наши обезпокоенныя ожиданіями лица, въ холодную звѣздную ночь, и лучъ этотъ никогда съ тѣхъ поръ не померцалъ. Я вспомнила, какъ проводила счастливую жизнь въ этомъ домѣ, вспомнила мою болѣзнь и выздоровленіе, я представляла себя до такой степени измѣнившеюся и никакой перемѣны въ окружавшихъ меня, и все это счастіе, это блаженство проистекало, какъ какой-нибудь благотворный свѣтъ, отъ одной центральной фигуры, представителемъ которой въ настоящую минуту было письмо, лежавшее передо мной на столѣ.
Я распечатала и прочитала его. Оно было исполнено такой трогательной и нѣжной любви ко мнѣ, столько безкорыстныхъ предостереженій, столько обдуманной внимательности ко мнѣ въ каждомъ словѣ, что глаза мои невольно наполнялись слезами, и я не могла прочитывать всего за разъ. Но прежде, чѣмъ я положила его опять на столь, я прочитала его трижды. Мнѣ казалось, что я заранѣе знала его содержаніе, и не ошиблась въ томъ. Письмо это спрашивало меня, не хочу ли я быть полной хозяйкой Холоднаго Дома?
Это не было любовное письмо, хотя оно и выражало всю любовь пишущаго; оно было написано въ такомъ тонѣ, въ какомъ опекунъ мой говорилъ со мной. Въ каждой строчкѣ этого письма я видѣла его лицо, слышала его голосъ и чувствовала вліяніе его великодушія и защиты. Онъ обращался ко мнѣ такъ, какъ будто мы перемѣнились другъ съ другомъ мѣстами, какъ будто всѣ добрыя дѣла принадлежали мнѣ, а всѣ чувства, которыя проистекали изъ этихъ дѣлъ, ему. Онъ говорилъ мнѣ о моей цвѣтущей молодости и о зрѣлыхъ лѣтахъ своихъ, о томъ, что онъ уже клонится къ старости, между тѣмъ какъ я все еще ребенокъ, о томъ, что онъ писалъ мнѣ съ убѣленной сѣдинами головой, и зналъ все это такъ хорошо, что счелъ за нужное выставить передо мной для зрѣлаго размышленія. Онъ говорилъ мнѣ, что съ согласіемъ на это замужество я ничего не выиграю: но и съ отказомъ ничего не потеряю, потому что никакое новое отношеніе не въ состояніи увеличить нѣжности, которую онъ оказывалъ мнѣ; и какое бы ни было мое рѣшеніе, онт былъ увѣренъ, что это рѣшеніе будетъ совершенно справедливо. Со времени нашего послѣдняго, откровеннаго разговора, онъ снова передумалъ все и рѣшился сдѣлать этотъ шагъ, если-бъ шагъ этотъ служилъ только для того, чтобъ показать мнѣ, хотя бы однимъ слабымъ примѣромъ, что весь міръ охотно бы соединился, чтобъ обличить всю неосновательность суроваго предсказанія, сдѣлавшагося моею принадлежностью съ самаго дѣтства. Мнѣ предстояло послѣдней узнать, какимъ счастіемъ могла я надѣлить его, но объ этомъ болѣе онъ не говорилъ, потому что и всегда должна была помнить, что я ничѣмъ ему не обязана, что онъ былъ мой должникъ и въ весьма многомъ. Часто думая о нашемъ будущемъ, предвидя, что наступитъ время, и опасаясь, что оно наступитъ очень скоро, когда Ада (теперь уже почти совершеннолѣтняя) оставитъ насъ и когда настоящій образъ нашей жизни совершенно перемѣнится, онъ уже нѣкоторымъ образомъ привыкъ размышлять объ этомъ предложеніи. Такимъ образомъ онъ и сдѣлалъ его. Если я чувствовала, что могла дать ему лучшее право быть моимъ защитникомъ, и если я чувствовала, что могла непринужденно сдѣлаться неоцѣненной спутницей въ его остальной жизни, даже и тогда онъ не требовалъ моего согласія безвозвратно, потому что это письмо было такъ ново для меня, даже и тогда я должна взять сколько мнѣ угодно времени на размышленіе. Въ такомъ случаѣ, или въ случаѣ совершеннаго отказа, ему позволено будетъ сохранить его прежнее отношеніе ко мнѣ, его прежнія привычки и его прежнее имя, которымъ я называла его. А что касается до славной бабушки Дорденъ и до маленькой хозяюшки, то она будетъ та же самая, онъ зналъ это заранѣе.
Вотъ содержаніе письма, написаннаго безъ всякой лести и съ сохраненіемъ достоинства, какъ будто онъ дѣйствительно былъ моимъ отвѣтственнымъ опекуномъ, безпристрастно представляющимъ мнѣ предложеніе друга, за котораго онъ со всѣмъ праводушіемъ изъяснилъ всѣ обстоятельства дѣла.
Впрочемъ, онъ даже не намекнулъ мнѣ, что, когда наружность моя была лучше, онъ имѣлъ тотъ же самый планъ въ своихъ мысляхъ, но удерживался привесть его въ исполненіе, что хотя мое прежнее лицо покинуло меня, и я не имѣла въ себѣ ничего привлекательнаго, но все же онъ могъ любить меня также хорошо, какъ и въ дни моей красоты. Что открытіе моего рожденія не поразило его, что мое безобразіе и мое наслѣдство материнскаго позора нисколько не вліяли на его благородство и великодушіе, что чѣмъ болѣе я нуждалась въ вѣрности, тѣмъ тверже я могла положиться на него во всемъ.
Но я знала это; я узнала это хорошо, теперь. Все это объяснилось мнѣ, какъ заключеніе пріятной исторіи, которую я прочитала, и я чувствовала, что мнѣ оставалось сдѣлать одну только вещь. Посвятить всю мою жизнь его счастью значило благодарить его слабо, и потому всѣ мои желанія ограничивались теперь только тѣмъ, чтобъ придумать новыя средства благодарить его.
А все же я плакала горько; не только отъ избытка чувствъ, наполнявшихъ мое сердце послѣ прочтенія письма, не только отъ странности открывавшейся мнѣ перспективы, (въ самомъ дѣлѣ для меня это было странно, хотя я и угадывала содержаніе письма), но какъ будто для меня было что-то навсегда потеряно, чему я не находила названія, не могла составить въ умѣ своемъ опредѣленной идеи. Я была счастлива, была благодарна, была полна радостныхъ надеждъ; а между тѣмъ плакала горько, горько.