Съ окончаніемъ нашего бѣглаго разговора вошелъ Ричардъ и подалъ мнѣ руку проводить меня до кареты.
-- Вудкортъ,-- сказалъ онъ, вовсе не воображая какъ кстати:-- пожалуйста постарайся встрѣтиться съ нами въ Лондонѣ.
-- Встрѣтиться?-- отвѣчалъ Вудкортъ:-- Помилуй, да у меня теперь, кромѣ тебя, нѣтъ друзей въ Лондонѣ! Гдѣ я отыщу тебя?
-- Я еще долженъ нанять гдѣ нибудь квартиру,-- сказалъ онъ, задумавшись:-- ну, да положимъ хоть въ квартирѣ Вольза, на подворьѣ Сэймонда!
-- Хорошо! Я увижусь съ тобой при первой возможности.
Они дружески пожали руки другъ другу. Когда я сѣла въ карету, когда Ричардъ все еще стоялъ на улицѣ, мистеръ Вудкортъ положилъ свою руку на плечо Ричарду и взглянулъ на меня. Я поняла его и въ знакъ признательности махнула ему рукой.
Но и въ послѣднемъ его взглядѣ, когда экипажъ тронулся съ мѣста, я замѣтила, что онъ жалѣлъ о мнѣ. Я радовалась этому. Я чувствовала за прежнюю, прошлую себя, какъ могли бы чувствовать покойники, еслибъ имъ представилась возможность посѣтить сцены, гдѣ протекала ихъ жизнь. Мнѣ пріятно было, что меня нѣжно вспоминали, слегка сожалѣли о мнѣ и несовсѣмъ еще забыли.
XLVI. Держи его!
Мракъ господствуетъ въ улицѣ Одинокаго Тома. Разстилаясь и разстилаясь съ тѣхъ поръ, какъ солнце закатилось за горизонтъ, онъ постепенно распространяется и наконецъ наполняетъ каждую пустоту въ этомъ мѣстѣ. На нѣкоторое время тамъ горѣли тусклые оговьки, какъ горитъ свѣточъ жизни въ улицѣ Одинокаго Тома, тяжело, тяжело, въ заразительномъ воздухѣ и мерцали, какъ мерцаетъ тотъ же свѣточъ, бросая слабый свѣтъ на множество отвратительныхъ предметовъ. Но и они потушены. Луна посматривала на Тома угрюмымъ, холоднымъ взглядомъ, какъ будто отдѣляла частичку самой себя въ его опустѣлое владѣніе, негодное для жизни и опаленное вулканическимъ огнемъ; но и она прошла мимо и закатилась за горизонтъ. Кошмаръ самой черной масти разгуливаетъ по грязнымъ жилищамъ улицы Одинокаго Тома; но Томъ, несмотря на то, спитъ крѣпкимъ сномъ.
Много сильныхъ спичей произнесено было въ стѣнахъ и за стѣнами парламента касательно Тома и много было изступленныхъ диспутовъ, какимъ бы образомъ исправить его. Нельзя ли его вывести на большую дорогу съ помощью констаблей и приходскихъ старостъ и съ колокольнымъ звономъ, или расколоть его въ пуки полемической соломы, или вмѣсто того обратить въ щебенку. Среди этой пыли и этого шуму одно только было совершенно ясно, что Томъ могъ бы и можетъ, долженъ и будетъ исправленъ сообразно съ указаніями чьей-то теоріи, но ни чьей практики. И въ ожиданіи лучшей перемѣны, Томъ продолжаетъ опрометью идти къ своему разрушенію съ прежнею непоколебимою рѣшимостью.