Но и онъ умѣетъ отмщать за себя. Самый вѣтеръ повинуется ему и вѣрно служитъ ему въ эти часы непроницаемаго мрака. Нѣтъ ни одной капли зараженной крови Тома, которая бы не распространила гдѣ нибудь заразы. Она заразитъ, въ эту самую ночь, чистѣйшую струю (въ которой химики и аналитики отыскали бы неподдѣльное благородство) одного норманскаго дома, и владѣтель этого дома не въ состояніи выразить отказа такому безславному союзу. Въ ней нѣтъ и атома грязи Тома, нѣтъ на кубическій дюймъ отвратительнаго заразительнаго газа, въ которомъ живетъ Томъ, нѣтъ униженія, нѣтъ невѣжества, нѣтъ гнусныхъ пороковъ, нѣтъ закоснѣлой грубости; но кровь Тома возьметъ свое, она проникнетъ во всѣ слои общества, до надменнѣйшаго изъ надменныхъ, до высшаго изъ высокихъ. И дѣйствительно то заразою, то грабежомъ, то развратомъ, а Томъ не остается неотмщеннымъ.
Когда улица Одинокаго Тома бываетъ отвратительнѣе, днемъ или ночью? Вопросъ нерѣшенный; одно только можно сказать въ разрѣшеніе этого вопроса, что чѣмъ больше смотрѣть на нее, тѣмъ отвратительнѣе она станетъ казаться, и что никакое воображеніе не можетъ представить такъ вѣрно всю ея отвратительность, какъ дѣйствительный видъ ея. Но вотъ день начинаетъ заниматься, и по истинѣ, гораздо было бы лучше для національной славы, еслибъ солнце, изрѣдка показывалось надъ британскими владѣніями, нежели всегда надъ такимъ гадкимъ чудовищемъ, какъ Томъ.
Смуглый, загорѣлый отъ солнца джентльменъ, мучимый безсонницей, предпочитавшій лучше бродить по улицамъ, нежели считать часы на безпокойной подушкѣ, тихо подходитъ сюда въ это спокойное время. Подстрекаемый любопытствомъ, онъ часто останавливается и смотритъ вокругъ себя, смотритъ вверхъ и внизъ по этимъ жалкимъ закоулкамъ. Но не одно любопытство управляетъ имъ; въ его блестящихъ, черныхъ глазахъ отражается состраданіе и участіе. Внимательно разсматривая каждый предметъ, онъ, повидимому, понимаетъ всю отвратительность ихъ; повидимому, онъ изучалъ ихъ прежде.
По краямъ канавы, наполненной застоемъ зловонной грязи,-- канавы, которая и есть улица Одинокаго Тома, ничего на видно, кромѣ дряхлыхъ домовъ, замкнутыхъ и безмолвныхъ. Ни одного безсоннаго созданія, кромѣ его самого, не показывается здѣсь, никого, кромѣ его и еще одной женской фигуры, которая сидитъ въ отдаленіи на порогѣ одного изъ домовъ. Онъ идетъ въ этой фигурѣ. Приближаясь, онъ замѣчаетъ, что она совершила дальній путь, потому что ноги ея избиты и вся она запылена. Она сидитъ на порогѣ, какъ будто кого-то ожидая; однимъ локтемъ она упирается въ колѣно, и голова ея покоится на рукѣ. Подлѣ нея парусинный мѣшокъ или узелъ, который она тащила на себѣ. Вѣроятно она дремлетъ, потому что не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія на его шаги въ то время, какъ онъ приближается къ ней.
Изломанный тротуаръ такъ узокъ, что когда Алланъ Вудкортъ подходитъ къ тому мѣсту, гдѣ сидитъ женщина, онъ принужденъ спуститься на дорогу, чтобъ пройти мимо ея. Взглянувъ на ея лицо, его взоры встрѣчаются съ ея взорами, и онъ останавливается.
-- Что ты тутъ дѣлаешь?
-- Ничего, сэръ.
-- Ты не можешь достучаться? Ты хочешь, чтобъ тебя впустили?
-- Я жду, когда встанутъ въ другомъ домѣ... на постояломъ дворѣ... не здѣсь,-- терпѣливо отвѣчаетъ женщина.-- Я жду здѣсь, потому что сюда скоро заглянетъ солнышко и отогрѣетъ меня.
-- Мнѣ кажется, ты очень устала. Мнѣ жалко видѣть, что ты сидишь на улицѣ.