Послѣ этого наступило молчаніе; наконецъ, опекунъ мой, тяжело вздохнувъ, сказалъ:
-- Что дѣлать, моя милая! Холодный Домъ замѣтно пустѣетъ.
-- Но въ немъ остается его хозяйка, мой опекунъ.
Хотя я боялась сказать это, однако, рѣшилась, вслѣдствіе печальнаго тона, которымъ онъ говорилъ.
-- Она употребитъ всѣ усилія, чтобъ сдѣлать его счастливымъ,-- сказала я.
-- И она успѣетъ въ этомъ, душа моя!
Письмо не произвело между нами никакой перемѣны, кромѣ того, что мѣсто подлѣ него сдѣлалось моимъ; оно не дѣлало никакой перемѣны и теперь. Онъ обратилъ на меня свой свѣтлый отеческій взоръ, попрежнему положилъ свою руку на мою, и еще разъ сказалъ:
-- Она успѣетъ въ этомъ, душа моя. А все-таки, моя милая хозяюшка, Холодный Домъ замѣтно пустѣетъ.
Мнѣ было грустно, что разговоръ нашъ этимъ и кончился. Я была обманута въ своихъ ожиданіяхъ. Мнѣ казалось, что я совсѣмъ не была тѣмъ, чѣмъ бы мнѣ слѣдовало быть съ тѣхъ поръ, какъ получила письмо и послала на него отвѣтъ.