-- Это очень забавно. Послушайте меня еще. Вы очень умны. Можете вы сдѣлать изъ нея добродѣтельную леди?
-- Не будьте такъ злы,-- говоритъ мистеръ Боккетъ.
-- Или изъ него гордаго и высокомѣрнаго джентльмена?-- восклицаетъ мамзель, обращаясь къ сэру Лэйстеру съ невыразимымъ презрѣніемъ.-- Да посмотрите же на него! Бѣдный малютка! Ха, ха, ха!
-- Пойдемте, пойдемте, нечего говорить по пустому,-- отвѣчаетъ мистеръ Боккетъ.-- Ступайте за мною.
-- Вы не можете сдѣлать ни того, ни другого, о чемъ я вамъ говорила? Въ такомъ случаѣ я отдаю себя въ ваше полное распоряженіе. Если мнѣ суждена смерть, то это для меня рѣшительно все равно. Пойдемте, мой ангелъ. Прощайте, сѣдой старичокъ! Мнѣ жаль васъ, и я васъ пре... зираю!
Произнеся эти слова, она сжимаетъ зубы, какъ будто ротъ ея затворялся при помощи пружины. Невозможно описать, какъ мистеръ Боккетъ выводитъ ее, но онъ совершаетъ этотъ подвигъ какимъ-то особеннымъ образомъ; онъ окружаетъ и застилаетъ ее будто облакомъ и уносится съ нею точно Юпитеръ, при чемъ она представляется предметомъ его страсти.
Сэръ Лэйстеръ, оставшись одинъ, пребываетъ въ томъ же положеніи, какъ будто онъ слушаетъ, какъ будто вниманіе его занято. Наконецъ, онъ осматриваетъ кругомъ обширную комнату и, находя ее пустою, медленно приподнимается на ноги, толкаетъ назадъ кресло и дѣлаетъ нѣсколько шаговъ, придерживаясь рукою за столъ. Потомъ онъ останавливается и, произнося безсвязнью звуки, поднимаетъ глаза кверху и смотритъ на что-то очень пристально.
Богъ знаетъ, что онъ видитъ въ это время. Зеленые ли, густые ли лѣса Чесни-Воулда, высокородный ли домъ, портреты ли своихъ предковъ, везнакомыхъ ли людей, которые искажаютъ будто бы эти портреты, полицейскихъ ли комиссаровъ, которые съ наглымъ видомъ роются и возятся въ его драгоцѣнномъ домашнемъ скарбѣ, тысячи ли пальцевъ, которые указываютъ на него, тысячи ли физіономій, которыя смѣются надъ нимъ?.. Но если подобныя видѣнія проносятся предъ нимъ и возмущаютъ его, то есть другое видѣніе, которое онъ можетъ назвать болѣе опредѣлительно, и къ которому онъ обращается, схватывая себя за сѣдые волосы и потомъ протягивая впередъ руки.
Это она, въ союзѣ съ которою онъ не зналъ эгоистической мысли, сознавая, что въ продолженіе длиннаго ряда годовъ она была главнымъ звеномъ его общественнаго положенія и гордости. Это она, котирую онъ любилъ, которою восхищался, которую уважалъ безпредѣльно, и выставлялъ свѣту, чтобы тотъ расточалъ передь нею дань удивленія. Это она, которая, среди принужденныхъ формъ и условій его жизни, служила предметомъ нелицемѣрной нѣжности и любви, предметомъ, способнымъ поразить его тѣмъ невыносимымъ страданіемъ, которое онъ теперь ощущаетъ. Онъ смотритъ на нее, забывая вовсе о самомъ себѣ: онъ не въ состояніи повѣрить, какъ глубоко упала она съ того высокаго мѣста, которое украшала съ такимъ достоинствомъ.
И даже въ то время, когда, забывая свои собственныя страданія, онъ въ какомъ-то чаду упадаетъ на полъ, онъ еще произноситъ ея имя довольно внятно и скорѣе тономъ грусти и состраданія, нежели тономъ упрека.