Она на скорую руку набрасываетъ на бумагу слѣдующія строки къ мужу, запечатываетъ ихъ и оставляетъ на столѣ:
"Если меня станутъ искать и обвинять въ убійствѣ, то вѣрьте, что я совершенно невинна. Въ другомъ я не оправдываю себя: я виновна во всемъ, что вамъ уже извѣстно, или будетъ извѣстно. Въ ту роковую ночь онъ приготовилъ меня къ открытію вамъ моего преступленія. Послѣ того, какъ онъ оставилъ меня, я вышла изъ дому, подъ предлогомъ прогуляться въ саду, гдѣ я гуляла иногда, но въ самомъ дѣлѣ, затѣмъ, чтобъ идти за нимъ и въ послѣдній разъ просить его не оставлять меня въ томъ недоумѣніи, которымъ онъ мучилъ меня -- вы не знаете какъ долго -- но чтобы кончилъ все на другое же, утро.
"Я нашла его домъ мрачнымъ и безмолвнымъ. Я два раза позвонила у его дверей; но отвѣта не было, и я ушла домой.
"Мнѣ нечего оставлять за собою. Я не буду болѣе обременять васъ. Дай Богъ, чтобъ вы, въ справедливомъ своемъ гнѣвѣ, имѣли возможность забыть недостойную женщину, для которой вы расточали самую великодушную преданность, которая убѣгаетъ отъ васъ съ болѣе, глубокимъ стыдомъ противъ того стыда, съ какимъ она убѣгаетъ отъ самой себя, и которая пишетъ вамъ послѣднее -- прости!"
Она закрывается вуалью, быстро одѣвается, оставляетъ всѣ свои брилліанты и деньги, прислушивается, спускается съ лѣстницы въ ту минуту, когда въ пріемной нѣтъ ни души, открываетъ и затворяетъ за собою парадную дверь и убѣгаетъ.
LVI. Преслѣдованіе.
Безчувственный, какъ и слѣдуетъ по своему высокому происхожденію, столичный домъ Дэдлоковъ смотритъ выпуча глаза въ сосѣдніе дома, отличающіеся отъ другихъ зданій какимъ-то особенно угрюмымъ великолѣпіемъ, и не подаетъ никакого виду, что внутри его дѣла, идутъ не своимъ чередомъ. Кареты стучатъ по мостовой, уличныя двери ни на минуту не остаются въ покоѣ, модный міръ мѣняется визитами; устарѣлыя прелестницы, съ шеями скелетовъ и персиковыми щечками, въ которыхъ дневной свѣтъ обличаетъ искусственный румянецъ, именно въ то время, когда эти очаровательныя созданія представляютъ изъ себя соединеніе смерти и леди, помрачаютъ глаза мужчинъ. Изъ холодныхъ конюшенъ выводится легкіе экипажи коротконогими кучерами въ пеньковыхъ парикахъ, кучерами, утопающими въ мягкихъ козлахъ; позади экипажей торчатъ прелестные Меркуріи, вооруженные булавами и накрытые треугольными шляпами -- умилительное зрѣлище!
Столичный домъ Дэдлоковъ не измѣняетъ своей наружности, и часы, которые проходятъ мимо его величавой мрачности, теряютъ свое однообразіе только внутри. Прекрасная Волюмнія, подчиняясь болѣе другимъ преобладающей скукѣ и чувствуя, что она нападаетъ на расположеніе ея духа съ нѣкоторымъ ожесточеніемъ, рѣшается наконецъ уйти въ библіотеку для перемѣны сцены. Она нѣжно стучитъ въ дверь, и не получая отвѣта, открываетъ ее, заглядываетъ и, никого не видя тамъ, вступаетъ въ комнату.
Веселая миссъ Дэдлокъ въ древнемъ, покрытомъ бархатистой муравой, городѣ Батѣ слыветъ за одержимую недугомъ крайняго любопытства -- недугомъ, принуждающимъ ее при всѣхъ удобныхъ и неудобныхъ случаяхъ ходить подбоченясь съ золотой лорнеткой въ глазу и устремлять взоръ свой на предметы всякаго рода Разумѣется, она и теперь не упускаетъ случая птичкой попорхать надъ письмами и бумагами своего родственника: то клюнетъ она коротенькимъ носикомъ этотъ документъ; то, склонивъ головку на бокъ и прищуривъ глазки, клюнетъ другой, и такимъ образомъ перескакиваетъ отъ одного стола къ другому, съ лорнеткой въ глазу, съ выраженіемъ любознательности и какого-то безпокойствъ въ лицѣ. Во время этихъ розысканіи она вдругъ спотыкается на что-то, и направивъ лорнетку по тому направленію, видитъ, что родственникъ ея лежитъ на полу, какъ колода.
Обыкновенно легкій, нѣжный, едва слышный визгъ Волюмніи пріобрѣтаетъ при этомъ изумительномъ открытіи необычайную силу, и весь домъ быстро приходитъ въ страшное волненіе. Слуги опрометью бѣгаютъ вверхъ и внизъ по лѣстницамъ; колокольчики сильно звонятъ, послали за докторомъ, вездѣ ищутъ леди Дэдлокъ и нигдѣ не находятъ. Никто не видѣлъ и не слышалъ ее, съ тѣхъ поръ, какъ она въ послѣдній разъ звонила въ колокольчикъ. На столѣ находятъ ея письмо къ сэру Лэйстеру; но не получить ли онъ уже другого письма изъ другого свѣта на которое отвѣчать онъ долженъ лично; быть можетъ, для него теперь всѣ живые и всѣ мертвые языки -- одно и то же.