Старушкѣ не остается ничего дѣлать кромѣ какъ идти за сыномъ. Сэръ Лэйстеръ съ свойственнымъ ему самообладаніемъ, нѣсколько поправляется на своемъ креслѣ, чтобы принять молодого человѣка. Когда онъ совершаетъ это, онъ снова смотритъ въ окно на падающій снѣгъ и изморозь, и снова прислушивается къ отдаленному шуму шаговъ. Большіе вороха соломы набросаны по улицѣ, чтобъ заглушить неосторожный стукъ; они стелются до самой двери, поворачивающейся на тяжелыхъ петляхъ.
Онъ возлежитъ такимъ образомъ, повидимому, забывъ о новомъ предметѣ своего удивленія, когда домоправительница возвращается въ сопровожденіи сына-кавалериста.
Мистеръ Джорджъ тихонько подходитъ къ кровати, кланяется, выставляетъ впередъ грудь и стоитъ съ раскраснѣвшимся лицомъ, стыдясь самого себя отъ всего сердца.
-- Праведное небо! это дѣйствительно Джорджъ Ронсвелъ!-- восклицаетъ сэръ Лэйстеръ.-- Помните ли вы меня, Джорджъ?
Кавалеристъ долженъ былъ прежде взглянуть на него и отдѣлять постепенно одинъ звукъ его рѣчи отъ другого, прежде чѣмъ онъ понялъ, что говорятъ ему; но исполнивъ это и поддерживаемый своею матерью, онъ отвѣчаетъ:
-- У меня была бы слишкомъ дурная память, сэръ Лэйстеръ, если бы я не помнилъ васъ.
-- Когда я смотрю на васъ, Джорджъ Ронсвелъ,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ съ принужденіемъ:-- мнѣ приходитъ въ голову мальчикъ, жившій въ Чесни-Воулдѣ... я хорошо помню... очень хорошо.
Онъ смотритъ на кавалериста, пока слезы не начинаютъ падать у него изъ глазъ; потомъ онъ снова обращаетъ вниманіе на снѣгъ и изморозь.
-- Извините меня, сэръ Лэйстеръ,-- говоритъ кавалеристъ:-- но не позволите ли вы мнѣ употребить въ дѣло свои руки, чтобы приподнять васъ. Вамъ будетъ ловче, сэръ Лэйстеръ, если вы допустите меня поправить вамъ изголовье.
-- Если вамъ угодно, Джорджъ Ронсвелъ... если вы будете талъ добры...