Не замѣтно, чтобы погода улучшалась. Съ крыльца, съ карнизовъ, съ парапетовъ, съ каждой колонны, подоконниковъ и выступовъ каплетъ растаявшій снѣгъ. Онъ прячется, какъ будто ища себѣ защиты, въ пазы большой двери, подъ дверь, въ углы рамъ, во всякую щель и трещинку и тамъ изнываетъ и уничтожается. Онъ все еще падаетъ, падаетъ на крыши, падаетъ на полъ галлереи и проникаетъ даже сквозь помостъ ея:-- капъ, капъ, капъ -- падаетъ съ регулярностью шаговъ привидѣнія, на каменный полъ дома.
Кавалеристъ, въ которомъ воспоминаніе былого пробуждаются подъ вліяніемъ уединеннаго величія громаднаго дома, такъ какъ Чесни-Воулдъ никогда не былъ для него чужимъ, входитъ вверхъ по лѣстницамъ и отправляется по главнымъ комнатамъ, держа свѣчку отъ себя на разстояніи руки. Размышляя о своей прекрасной судьбѣ въ теченіе послѣднихъ, недѣль, о своемъ дѣтствѣ, проведенномъ въ деревнѣ, и о другихъ періодахъ жизни, такъ странно сведенныхъ вмѣстѣ чрезъ обширный промежутокъ, размышляя объ убитомъ человѣкѣ, котораго образъ живо напечатлѣлся въ душѣ его, размышляя о леди, которая оставила эти комнаты, но признаки недавняго присутствія которой виднѣются на каждомъ шагу, размышляя о хозяинѣ дома, который теперь на верху, онъ смотритъ то туда, то сюда и воображаетъ, какъ бы онъ увидалъ теперь что-то такое, къ чему подойти, на что положить руку, съ тѣмъ, чтобы доказать, что это игра воображенія, въ состояніи только человѣкъ особенно отважный. Но все пусто; пустота какъ и мракъ царствуютъ вверху и внизу, пока кавалеристъ снова поднимается по большой лѣстницѣ; пустота томительная, какъ безмолвіе.
-- Все уже приготовлено, Джорджъ Ронсвелъ?
-- Все готово и въ порядкѣ, сэръ Лэйстеръ.
-- Ни малѣйшей вѣсточки?
Кавалеристъ качаетъ головою.
-- Нѣтъ ли письма, о которомъ, можетъ быть, забыли доложитъ?
Но онъ самъ увѣренъ, что подобная надежда не можетъ осуществиться, потому опускаетъ голову, не ожидая отвѣта.
Принаровившись къ нему, какъ онъ самъ признавался въ томъ за нѣсколько часовъ, Джорджъ Ронсвелъ приводитъ его къ болѣе удобныя положенія, въ теченіе длиннаго промежутка безмолвной зимней ночи; понявъ совершенно самыя завѣтныя изъ его желаній, онъ гаситъ свѣчку и поднимаетъ шторы при первомъ проблескѣ дня. День приходитъ, какъ призракъ. Онъ холоденъ, безцвѣтенъ, не обозначается опредѣлительно; онъ предпосылаетъ себѣ потокъ зловѣщаго свѣта, какъ будто взывая безпрестанно:
"Посмотрите, что я несу вамъ, вамъ, которые дожидаетесь съ такимъ нетерпѣніемъ и забываете о снѣ!"