-- Милое дитя мое, неужели ты не можешь отгадать это названіе?
-- Нѣтъ!-- сказала я.
Мы вышли изъ дому; онъ указалъ мнѣ на портикъ, и я прочитала на немъ надпись: "Холодный Домъ".
Онъ отвела, меня подъ тѣнь на скамейку, сѣлъ подлѣ меня и, взявъ мою руку, сказалъ:
-- Милая, добрая моя Эсѳирь, въ томъ, что было между нами, я, мнѣ кажется, только заботился о твоемъ счастіи. Когда я написалъ письмо, отвѣтъ на которое ты лично принесла ко мнѣ (при этомъ онъ улыбнулся), я имѣлъ тогда въ виду мое собственное счастіе, но въ то же время и твое. Могъ ли я, совершенно при другихъ обстоятельствахъ, возобновить старинную мечту, которой предавался, когда ты была еще очень молода,-- сдѣлать тебя женой своей,-- мнѣ не нужно спрашивать самого себя. Я, однако же, возобновилъ ее, написалъ письмо, и ты принесла мнѣ свой отвѣтъ. Слѣдишь ли ты за моими словами, дитя мое?
Я сильно трепетала, но не проронила ни одного его слова. Въ то время, какъ я пристально смотрѣла на него, и когда яркіе лучи солнца, смягчаемые тѣнью листьевъ, падали на его открытую голову, мнѣ казалось, что я видѣла передъ собой существо неземное.
-- Слушай меня, дитя моя. Теперь моя очередь говорить. Когда именно я началъ сомнѣваться въ томъ, что дѣйствительно ли мое предложеніе можетъ осчастливить тебя, до этого нѣтъ нужды. Но когда Вудкортъ вернулся домой, тогда всѣ мои сомнѣнія разсѣялись.
Я обняла его и, склонивъ голову къ нему на грудь, заплакала.
-- Такъ, такъ, дитя мое! Лежи здѣсь спокойно и довѣрчиво,-- сказалъ онъ, нѣжно прижимая меня къ себѣ.-- Я твой опекунъ и теперь твой отецъ. Покойся на груди моей довѣрчиво!
Спокойно какъ тихій шелестъ листьевъ, отрадно какъ свѣтлый лѣтній день, лучезарно и благотворно какъ солнечный свѣтъ, онъ продолжалъ: