Поздно вечеромъ, когда все стихло, бѣдная полоумная миссъ Фляйтъ пришла ко мнѣ и съ горькими слезами сказала, что выпустила на волю всѣхъ своихъ птичекъ.
LXVI. Въ Линкольншэйрѣ.
Въ эти дни, исполненные множества перемѣнъ, мрачное безмолвіе тяготѣетъ надъ всѣмъ Чесни-Воулдомъ, какъ тяготѣетъ оно и надъ нѣкоторой частью фамильной исторіи. Пронеслась молва, будто сэръ Лэйстеръ платилъ любителямъ поговорить большія деньги за то, чтобы они молчали; впрочемъ, это одна только молва, слабая и ничѣмъ не подтверждаемая, молва, которая, при первомъ порывѣ своемъ принять огромные размѣры, совершенно замолкала. Извѣстно за достоверное, что прахъ прекрасной леди Дэдлокъ покоится въ великолѣпномъ мавзолеѣ, сооруженномъ въ паркѣ, вершина котораго прикрывается густыми вѣтвями вѣковыхъ деревьевъ, и гдѣ въ теченіе ночи голоса совъ оглашаютъ весь паркъ; но откуда прекрасная леди принесена была домой и положена между отголосками этого одинокаго мѣста, и какою смертью умерла она -- это непроницаемая тайна. Нѣкоторыя изъ ея старинныхъ подругъ, большею частью находящихся среди разрумяненныхъ прелестницъ съ костлявыми шеями, прелестницъ, утратившихъ свою красоту и начинающихъ кокетничать съ угрюмой смертью, иногда поговаривали, играя своими огромными вѣерами, что для нихъ весьма удивительно, почему Дэдлоки, покоившіеся въ томъ же мавзолеѣ, не возстанутъ противъ такого непріятнаго сообщества. Впрочемъ, отшедшіе Дэдлоки принимаютъ это весьма спокойно и вовсе не думаютъ возставать противъ этого.
Между кустами папоротника въ глубокомъ оврагѣ и по извилистой дорожкѣ, обсаженной группами деревьевъ, часто раздается звукъ лошадиныхъ подковъ, направляющійся къ этому одинокому мѣсту. И тамъ можно видѣть, какъ сэръ Лэйстеръ, больной, согбенный и почти слѣпой, ѣдетъ верхомъ съ высокимъ статнымъ мужчиной, который постоянно держитъ его лошадь подъ уздцы. Когда онъ подъѣзжаетъ къ этому мѣсту, лошадь сэра Лэйстера останавливается безъ всякаго принужденія передъ дверями мавзолея, и сэръ Лэйстеръ, скинувъ шляпу, остается на нѣсколько минутъ безмолвнымъ и потомъ возвращается домой той же дорогой.
Въ одномъ изъ сторожевыхъ домиковъ въ паркѣ, въ томъ самомъ домикѣ, который виденъ изъ оконъ господскаго домика, и въ которомъ когда-то во время осенняго разлива водъ въ Линкольншэйрѣ, миледи любовалась ребенкомъ сторожа, въ этомъ домикѣ помѣщается высокій и статный мужчина, отставной кавалеристъ. По стѣнамъ развѣшены нѣкоторыя изъ его прежнихъ оружій, содержать которыя въ ослѣпительномъ блескѣ составляетъ источникъ особеннаго удовольствія для маленькаго хромоногаго человѣчка, постоянно обрѣтающагося на конюшняхъ. Дѣятеленъ этотъ маленькій человѣчекъ; онъ безпрестанно полируетъ мѣдныя бляхи на дверяхъ шорнаго сарая, полируетъ стремена, мундштуки, гайки и пряжки на сбруѣ, и вообще все, что требуетъ полировки; словомъ, онъ ведетъ свою жизнь въ постоянномъ треніи. Косматый и уродливый человѣчекъ, имѣющій большое сходство съ старой собакой неопредѣленной породы, собакой, которая на своемъ вѣку перепробовала безчисленное множество различныхъ толчковъ. Кличка ей -- Филь!
Какое плѣнительное представляется зрѣлище, когда величавая старая домоправительница (немножко крѣпкая на ухо) отправляется въ церковь, склонясь на руку сына, и какъ пріятно наблюдаетъ (что, между прочимъ, дѣлаютъ весьма немногіе, потому что въ настоящее время въ господскомъ домѣ замѣтенъ сильный недостатокъ въ обществѣ) отношеніе обоихъ ихъ къ сэру Лэйстеру и отношеніе сэра Лэйстера къ нимъ. Среди лѣта, въ хорошую погоду къ нимъ являются гости, и тогда между деревьями парка частенько показывается сѣренькій плащъ и старый зонтикъ; тогда можно видѣть, какъ двѣ молоденькія дѣвочки играютъ и рѣзвятся въ различныхъ частяхъ парка, и какъ изъ дверей домика кавалериста вылетаетъ табачный дымъ изъ двухъ трубокъ и сливается съ благоуханіемъ вечерняго воздуха; тогда внутри сторожевого домика раздаются мелодическіе звуки флейты и громкій одушевленный разговоръ о британскихъ гренадерахъ; и въ то время, какъ сумерки вечерніе начнутъ переходить въ ночныя тѣни, можно видѣть двѣ фигуры, расхаживающія взадъ и впередъ, и слышать, какъ одна изъ нихъ грубымъ и неизмѣняемымъ голосомъ произноситъ отъ времени до времени: "Я никогда не сознавался въ этомъ передъ старой бабенкой. Надобно соблюдать дисциплину".
Волюмнія, становясь вмѣстѣ съ полетомъ времени пунцовѣе въ лицѣ, вмѣсто румянца, и желтѣе, вмѣсто бѣлизны, читаетъ для сэра Лэйстера въ длинные вечера и прибѣгаетъ къ различнымъ ухищреніямъ, чтобы скрыть свое зѣванье; изъ числа этихъ ухищреній самое дѣйствительное заключается въ томъ, что она сжимаетъ въ своихъ розовыхъ губахъ жемчужное ожерелье.
Кузены какъ-то обѣгаютъ Чесни-Воулдъ въ его уныніи, но впрочемъ, являются въ него на нѣсколько дней во время сезона псовой охоты, и тогда на поляхъ раздаются ружейные выстрѣлы, и нѣсколько разсѣянныхъ загонщиковъ и егерей ждутъ въ назначенныхъ мѣстахъ двухъ-трехъ кузеновъ съ повѣшенными носами. Изнуренный кузенъ, еще болѣе изнуренный уныніемъ мѣста, впадаетъ отъ скуки въ ужасное настроеніе духа, стонетъ, въ часы бездѣйствія, подъ подушками софы и утверждаетъ, что это "'дская т'рьма, р'клятая ссылка".
Единственнымъ въ своемъ родѣ и величайшимъ развлеченіемъ для Волюмніи въ этомъ совершенно измѣнившемся уголкѣ Британіи служатъ событія, рѣдкія и отдѣленныя другъ отъ друга громадными промежутками, событія, когда потребуется сдѣлать что-нибудь для округа или для помѣстья, и когда это дѣлается въ видѣ публичнаго бала. Тогда эта накрахмаленная сильфида отправляется, съ восторгомъ и полъ прикрытіемъ свиты своего кузена, въ старинное, полуистлѣвшее зало публичныхъ собраній, отстоящее отъ Чесни-Воулда милъ на пятнадцать, въ зало, которое въ теченіе трехсотъ шестидесяти четырехъ дней и ночей каждаго простого года представляетъ собою что-то въ родѣ антиподной кладовой, заваленной опрокинутыми вверхъ ногами столами и стульями. Тогда-то она начинаетъ плѣнять сердца своимъ снисходительнымъ обхожденіемъ, своею дѣвственной развязностью, своими милыми прыжками. Тогда-то она, эта идиллическая пастушка, вертится, кружится и носится въ лабиринтѣ танцевъ, пастушки являются передъ ней съ чаемъ, съ лимонадомъ, съ сандвичами и съ подобострастіемъ. Тогда-то она становится по очереди, то мила, то жестока, то величава и недоступна, то снисходительна и ласкова и вообще плѣнительно-кокетлива и своенравна. Тогда открывается замѣчательный родъ параллели между ею и небольшими хрустальными канделябрами минувшаго вѣка, украшающими зало собранія; всѣ они, съ своими тоненькими стойками, съ тоненькими серьгами, съ своими обнаженными выпуклостями безъ всякаго украшенія и съ своимъ призменнымъ блескомъ, всѣ они кажутся Волюмніями.
Въ прочихъ отношеніяхъ линкольншэйрская жизнь для Волюмніи все равно, что жизнь въ пустомъ громадномъ домѣ среди деревьевъ, которыя вздыхаютъ, ломаютъ себѣ руки, склоняютъ головы и льютъ слезы на окна съ монотоннымъ уныніемъ. Все равно, что жизнь въ великолѣпномъ лабиринтѣ, который скорѣе можно назвать собственностью старинной фамиліи, населенною отголосками, которые при каждомъ звукѣ вылетаютъ изъ могилъ, скрывающихъ въ себѣ отшедшихъ владѣтелей, и разносятся по всему зданію, скорѣе такъ, нежели собственностью старинной фамиліи, населенною живыми созданіями и фамильными портретами. Все равно, что жизнь среди безчисленнаго множества никѣмъ не посѣщаемыхъ корридоровъ и лѣстницъ, гдѣ рѣдко кто рѣшится сдѣлать нѣсколько шаговъ безъ провожатаго, гдѣ старая дѣва испускаетъ произвольный визгъ, когда обсыпается въ каминѣ нагорѣвшая зола, повторяетъ этотъ визгъ во всякое время дня и во всѣ времена года, дѣлается жертвою тоски и унынія, отказывается отъ своихъ обязанностей и уѣзжаетъ.