Я возвращаю ему его любезность.
-- Конечно, идешь спать ложиться, прибавляетъ онъ.
-- Да, отвѣчаю я весьма-нерѣшительнымъ тономъ.
Онъ отворачивается и не произносить ни полслова; но, помоги мнѣ Боже! вижу я самую-язвительную иронію въ его глазу, самую презрительную недовѣрчивость въ его лощеной шляпѣ. Не нужно было мнѣ слышать его лукавый свистъ, чтобъ понять, что онъ превосходно знаетъ о неимѣніи въ моемъ распоряженіи постели.
Я иду Шеррард-Стритомъ и достигаю площади Четверть-Круга, понуривъ голову. Скажите, пожалуйста, отчего начинаю я страшиться полисменовъ; никогда, благодаря Бога, не преступалъ я закона, а между-тѣмъ избѣгаю встрѣчи съ публичными властями. Звукъ тяжелыхъ полицейскихъ сапоговъ съ каблуками меня тревожитъ. Одинъ изъ грозныхъ стражей стоитъ у двери магазиновъ мистеровъ Свана и Эдгарда, и, чтобъ избѣгнуть встрѣчи съ нимъ, я покидаю принятое мною рѣшеніе подняться по Реджент-Стриту. Беру влѣво и иду Гай-Маркетомъ.
Вотъ три весельчака, которые знаютъ -- это ясно видно -- куда идти спать, хоть и поздненько отправляются они къ ложу сна. По ихъ рѣшительному виду, по ихъ шумной рѣчи, можно заключить навѣрное, что ключи отъ дверей ихъ квартиръ у нихъ въ карманѣ. Они только-что вышли изъ устричной лавки, волей или неволей, и всѣ трое пьяны. Безъ всякаго на то желанія, размѣнялись они шляпами, а галстухъ одного изъ нихъ хранитъ обильные слѣды салада изъ омаровъ.
Эти ночные джентльмены готовы отмочить не одну ловкую проказу. Изъ дверей тавернъ и устричныхъ лавокъ, по всему протяженію Гай-Маркета, то-и-дѣло выступаютъ такіе же отряды. Нѣкоторые изъ нихъ украшаются въ ужасъ приводящими усами и приличныхъ размѣровъ бакенами. Мнѣ кажется, я ихъ ужь видалъ и, безъ сомнѣнія, еще увижу; все кончится, вѣроятно, тѣмъ, что поведутъ ихъ въ Вайткросс-Стритъ, въ судъ несостоятельныхъ должниковъ. Богъ вѣдаетъ, гдѣ и какъ умрутъ они. Быть-можетъ, на гнилой соломѣ и отъ delirium tremens!
Мнѣ захотѣлось пройдти по Сен-Джемскому Парку, и я былъ ужь у большой каменной лѣстницы, ведущей къ Мэлю, какъ встрѣтилъ воинственную команду, составленную слѣдующимъ образомъ изъ гренадера въ длинной шинели, съ зажженнымъ фонаремъ въ рукѣ, хотя на дворѣ такъ же свѣтло, какъ въ полдень, изъ офицера, закутаннаго въ плащъ, и изъ четырехъ или пяти другихъ гренадеровъ въ сѣрыхъ одеждахъ. Это, если не ошибаюсь, называется больишми рундомъ, или чѣмъ-то въ родѣ этого.
Пусть рундъ совершаетъ свою экспедицію! Я иду внизъ по Мэлю, и все болѣе-и-болѣе прихожу въ отчаяніе. Безъ четверти пять часовъ. Я едва влачу ноги. Дождь прекратился, но утренній воздухъ пронзительно-холоденъ; онъ пронимаетъ меня до мозга костей. Волосы мои влажны и прилипаютъ къ щекамъ. Ноги какъ-будто пріобрѣли чудовищную толстоту, а сапоги въ равной мѣрѣ умалились. я желалъ бы принадлежать къ породѣ сурковъ или другихъ просыпающихъ всю зиму животныхъ. Меня не испугали бы шесть мѣсяцевъ сна. Гдѣ мнѣ найдти охабку сѣна или кучку мѣшковъ, чтобъ успокоить свое тѣло? Мнѣ кажется, я уснулъ бы даже на одномъ изъ тѣхъ ужасныхъ мѣдныхъ столовъ, на которыхъ Моргъ раскладываетъ предъ очами Парижа свою ежедневную дань.
Я вижу скамью полъ деревомъ; бросаюсь на нее, и какъ ни сучковата, какъ ни жестка она, укладываюсь на ней и пытаюсь заснуть. Это ужасно! это жестоко! я не чувствую въ себѣ ни малѣйшей способности ко сну. Чтобы поправить дѣло, принимаю сидячее положеніе., потомъ встаю, поворачиваюсь разъ, два, и мнѣ кажется, что я могъ бы заснуть стоя. Пользуясь, однакожъ, минутою полудремоты, которая представляется мнѣ благопріятною, я снова бросаюсь на скамью и чувствую, что менѣе способенъ уснуть, чѣмъ когда-нибудь.