Молодой бродяга, видѣвшій не болѣе восемнадцати веснъ, сидитъ около меня и храпитъ съ самымъ возмутительнымъ упрямствомъ. Безъ башмаковъ, безъ чулокъ, онъ спитъ и, повидимому, спитъ комфортэбльно; но вотъ бьетъ пять часовъ на громогласныхъ курантахъ Конной-Гвардіи; онъ проснулся, взглянулъ на меня, проговорилъ: "Жестка постель, товарищъ!" и опять засыпаетъ. Въ таинственномъ франк-масонствѣ нищеты, называетъ онъ меня товарищемъ, и посредствомъ какого-то магическаго вліянія сообщаетъ мнѣ частью свою способность спать въ такихъ тернистыхъ обстоятельствахъ. Проворочавшись на деревянной скамьѣ до-тѣхъ поръ, что заныли у меня всѣ кости и суставы, я впадаю въ глубокій сонь, столь глубокій, что онъ похожъ на смерть! столь глубокій, что я не слышу, какъ бьютъ четверти часа на громогласныхъ конно-гварденскихъ курантахъ, этомъ бичѣ всѣхъ, вкушающихъ сонъ въ паркѣ. Я просыпаюсь зато вдругъ, при ударѣ шести часовъ. Новый товарищъ мой исчезъ. Боясь самъ подвергнуться разспросамъ приближающагося полисмена (хотя, по-правдѣ, и непонимая, что за ужасное преступленіе -- уснуть въ Сент-Джемскомъ Паркѣ), я удаляюсь, все еще разбитый, все еще съ ноющими подошвами; впрочемъ, этотъ часовой сонъ освѣжилъ меня. Я прохожу мимо навѣсовъ, подъ которыми доятъ коровъ, гдѣ продаютъ въ лѣтніе вечера сливочный сыръ и сыворотку, и вступаю въ Чаринг-Кроссъ длинною аллеей Весенняго Сада (Spring garden).
Ночью слышалъ я нѣсколько разъ, что на это утро рынокъ въ Ковент-Гарденѣ. Я видѣлъ, какъ медленнымъ и тяжелымъ шагомъ тянутся по молчаливымъ улицамъ возы съ цѣлыми горами овощей Я встрѣчалъ продавцовъ фруктовъ въ тележкахъ, запряженныхъ ослами, и мальчики ихъ не преминули отпустить нѣсколько остротъ насчетъ моего жалостнаго и безотраднаго вида. Ковент-Гарденъ берёгъ я на закуску, какъ заключеніе моего странствія, потому что часто слыхалъ и не разъ читалъ, что тамошній рынокъ -- богатый предметъ для наблюденій и развлеченія.
Признаюсь, велико мое разочарованіе. Ковент-Гарденъ предстаетъ мнѣ не болѣе, какъ исполинскою кучей капусты. Я осажденъ градомъ кочановъ, бросаемыхъ съ вершины капустныхъ пирамидъ на руки мальчишекъ-овощниковъ, которые помѣщаются у подножія этихъ пирамидъ. Мнѣ нельзя шагу сдѣлать, чтобъ не наступить на вилокъ капусты, не споткнуться о вилокъ. Это, просто, капустный дождь; земля покрыта капустой; вездѣ капуста преобладаетъ и господствуетъ.
Нудь у меня немножко-побольше терпѣнія, я увидѣлъ бы, конечно, много и другихъ вещей; но, обуреваемый этимъ капустнымъ потопомъ, бранимый на чемъ свѣтъ стоитъ овощными торговцами, которыхъ операціи спутываю, я вижу себя принужденнымъ поворотить оглобли и улизнуть съ площади.
На дорогѣ встрѣчаю я своего товарища, спавшаго около меня въ паркѣ; онъ собирается задать себѣ экономическій и питательный завтракъ въ кофейной лавочкѣ. Лавочка эта есть родъ сооруженія, какихъ еще не описывали, нѣчто среднее между шатромъ цыганъ и караулкой уочмена { Watchman -- ночной съищикъ.}. Какъ бы въ оправданіе моего сравненія, дама, предлагающая кофе, имѣетъ совершенно видъ цыганки, и одѣта въ настоящій уочменскій плащъ. Ароматическое пойло, если можно назвать такъ смѣсь изъ жженыхъ бобовъ, жареной лошадиной печенки и негоднаго цикорія, кипитъ въ котлѣ самаго кабалистическаго вида; оно разливается въ цѣлый полкъ чашекъ и блюдечекъ, а такъ-какъ желудокъ требуетъ чего-нибудь болѣе-солиднаго, то около чашекъ помѣщены тарелки, покрытыя массивными кучами толстыхъ тартинокъ и двусмысленною субстанціей, слывущей за пирожки. Кромѣ товарища моего, двое огородниковъ пользуются гостепріимствомъ заведенія, а одинъ садовникъ, усѣвшись верхомъ на грудѣ мѣшковъ съ картофелемъ, запасся въ той же лавочкѣ хлѣбомъ, масломъ и кофе, и истребляетъ все это съ такою жадностью, что, при каждомъ глоткѣ, у него сыплятся изъ глазъ слёзы.
Зрѣлище это напоминаетъ мнѣ о существованіи во глубинѣ моего кармана нѣкоторой монеты, цѣнность которой равняется четыремъ пенсамъ. Два-три раза порывался я извлечь ее; но, поразмысливъ, нахожу, что лучше позавтракать правильнымъ образомъ и для этого зайдти въ настоящее кафе. Между-тѣмъ день идетъ большими шагами. Глухое дребезжанье тележныхъ колесъ не прекращалось всю ночь; но вотъ начинаютъ быстро отправляться къ станціямъ желѣзныхъ дорогъ извощичьи кареты, набитыя поклажей. Ночные полисмены мало-по-малу исчезаютъ, и показываются мальчики и прислужницы тавернъ, кафе и кабинетовъ для чтенія, только-что вставшіе съ постели и зѣвающіе. Много тавернъ и кафе оставались открытыми впродолженіе всей ночи; такъ, напримѣръ, таверна Оружіе Могаука никогда не запирается. Юный Стультусъ, въ-сопровожденіи друга своего, Азинута, пытался, часа въ четыре утра, изгнать оттуда всѣхъ посѣтителей, чтобъ остаться полнымъ властелиномъ заведенія; но, по убѣдительной просьбѣ Фрума, хозяина таверны, онъ замѣнилъ этотъ первый замыселъ рыцарскимъ предложеніемъ всей компаніи по большому стакану стараго Тома. Неменѣе рыцарски было принято это предложеніе. Такъ-какъ кругъ, обнесенный старымъ Томомъ заключалъ въ себѣ до тридцати посѣтителей, то Фрумъ остался очень-довольнымъ. Какъ смышленый торговецъ, онъ съумѣлъ удвоить свой барышъ, поднеся тѣмъ членамъ компаніи, которые были пьяны, то-есть тремъ четвертямъ, вмѣсто можжевеловой водки, по стакану волы -- операція, часто имъ повторяемая и имѣющая двоякую пользу: противодѣйствіе неумѣренности и значительное приращеніе доходовъ трактирщика. Послѣ Оружія Могаука можно упомянуть еще о Головѣ Рѣпы, мѣстѣ свиданія великихъ огородниковъ, о Трубкѣ и Хомутѣ, посѣщаемомъ ночными извощиками; не скажу, впрочемъ, ни слова о маленькомъ домикѣ близъ Дрюри Лена, подъ фирмою Blue Dudgeon, очень-извѣстномъ, какъ сходбища Тома Туга и его шайки.
Мимоходомъ, бросаю и любопытный взглядъ въ эти пріюты. По мѣрѣ приближенія дня, они принимаютъ видъ болѣе-спокойный, болѣе-смирный. Скоро не будетъ домовъ столь тихихъ, столь глубоко-сонныхъ, какъ эти таверны, пока ночные часы не пробудитъ въ нихъ снова кутежь и, можетъ-быть, преступленіе.
Есть и кафе, которыя не запираются на ночь. То, куда я вхожу, чтобъ вымѣнять за мои четыре пенса чашку кофе и булку съ масломъ, оставалось всю ночь открытымъ. Въ немъ только и есть теперь, что грязный мальчишка, спящій стоя, да съ полдюжины оборванцевъ, которые, заплативъ за чашку кофе, получили привилегію сѣсть за неопрятными столами, на которыхъ, опершись головой на руки, они стараются вкусить бѣглый сонъ, сонь, прерываемый, увы! слишкомъ-скоро толчками мальчика, говорящаго: "Проснитесь!" и тоже чуть не падающаго отъ сна. Видно, тутъ принято за правило мѣшать спать потребителямъ.
Въ свою очередь, я занимаю мѣсто и стараюсь не задремать, читая нумеръ газеты Sun за прошлый вторникъ. Тщетныя усилія! Я такъ истомленъ, такъ истощенъ, что разомъ засыпаю. Потому ли, что прислужникъ отправился наконецъ соснуть и самъ, потому ли, что издержанные мною четыре пенса купили мнѣ право сна, сонъ мой уваженъ.
Я сплю, и снятся мнѣ ужасныя вещи! Снятся мнѣ клопы, капуста, полисмены, солдаты въ долгополыхъ шинеляхъ, туги, пылающіе домы. Проснувшись, я, къ великой радости своей, вижу, что ужь десять минутъ девятаго: маленькій разнощикъ журналовъ, весь въ лохмотьяхъ, приноситъ совершенно-влажный экземпляръ газеты "Time", и я пробѣгаю въ этомъ журналѣ полстолбца подъ заглавіемъ Ужасный Пожаръ въ Сого. Затѣмъ ухожу.