Благодаря этой книгѣ, я не сталъ бы упоминать о любопытныхъ часахъ ліонскаго собора, еслибъ не долженъ былъ признаться въ промахѣ, какой сдѣлалъ по поводу этой механики. Причетникъ непремѣнно хотѣлъ показать ее намъ, отчасти для славы церкви и города, отчасти же, можетъ-быть, для того, что онъ взимаетъ по стольку-то со ста на прибавочное жалованье, которое ему даютъ. Какъ бы то ни было, часы были пущены въ ходъ: отворилось множество дверецъ; безчисленныя фигурки выходили оттуда, покачиваясь, и входили назадъ подпрыгивая, въ-слѣдствіе той нетвердости походки, которою обыкновенно отличаются фигуры, приводимыя въ движеніе часовыми пружинами. Между тѣмъ, причетникъ изъяснялъ намъ всѣ эти диковинки и палочкою показывалъ одну за другою. Посрединѣ была какая-то статуйка и подлѣ нея маленькая дверца голубятни, изъ которой вдругъ появилась другая фигурка; преуморительно кувыркнувшись, эта фигурка тотчасъ же скрылась и крѣпко хлопнула за собой дверцой.
На другой день, на разсвѣтѣ, мы пустились внизъ по быстрому теченію Роны, по двадцати миль въ часъ, на очень-сильномъ пароходѣ, нагруженномъ товарами, имѣя спутниками трехъ или четырехъ пассажировъ. Между ними самый замѣчательный былъ одинъ старый глупецъ, большой охотникъ до чеснока и непомѣрно-вѣжливый человѣкъ, носившій въ петлицѣ красную ленточку, которую онъ привязывалъ какъ-будто замѣтку для памяти о чемъ-нибудь, на манеръ того, какъ Томъ Нуди, въ одномъ англійскомъ фарсѣ, завязываетъ узелки на платкѣ. Около двухъ дней уже мы примѣчали угрюмые и высокіе холмы, первые слѣды Альповъ, которые терялись въ перспективѣ. Спускаясь по Ронѣ, мы ѣхали параллельно этимъ возвышенностямъ; иногда мы почти прикасались къ нимъ, а иногда отдалены были отъ нихъ только склономъ, поросшимъ виноградниками. Виды безпрестанно смѣнялись. То были селенія и городки, висѣвшіе на полуберегѣ, съ оливковыми лѣсами, которые виднѣлись сквозь колокольни церквей; облака, медленно-спускавшіяся на покатости холмовъ; развалины замковъ, гнѣздившіяся на всѣхъ возвышеніяхъ, и домы, упрятанные тамъ-и-сямъ по ущельямъ, словно жилища въ миніатюрѣ, которыя въ этомъ масштабѣ принимали изящныя пропорціи, рисуясь своей бѣлизной на темпомъ цвѣтѣ скалъ и блѣдной, сѣроватой зелени оливъ. Благодаря тому же оптическому обману, жители ростомъ своимъ напоминали намъ населеніе королевства Лиллипутовъ. Мы проѣзжали подъ желѣзнопроволочными мостами и подъ каменными, между прочимъ, подъ Мостомъ-св.-Духа, со сколькими-то арками. Вправѣ и влѣвѣ оставили мы города, славные винами: Валансъ, гдѣ Наполеонъ учился артиллеріи, и рядъ прекрасныхъ ландшафтовъ, мѣнявшихся при каждой излучинѣ благородной рѣки.
Наконецъ, послѣ обѣда, увидѣли мы сломанный мостъ Авиньйона и самый городъ, который допекался на солнцѣ въ позолоченой коркѣ своихъ укрѣпленій,-- удивительный пирогъ, пекущійся нѣсколько вѣковъ.
Всюду виноградныя грозды и лавры въ цвѣту. Улицы старинныя и очень-узкія, но довольно-опрятныя и отѣненныя палатками, растянутыми съ одного дома на другой. Подъ этими навѣсами, купцы разставляютъ свои рѣдкости, старинныя рамы картинъ, древніе столы и стулья, закоптѣлыя изображенія всякаго рода, длинная базарная галерея, которой видъ и движеніе забавляютъ васъ. Отъ времени до времени, можете также кинуть взглядъ сквозь непритворенныя ворота на молчаливые дворы, гдѣ дремлютъ домы печальные, какъ гробы. Я вспомнилъ одно изъ описаній Тысячи Одной Ночи. Я не удивился бы, увидѣвъ трехъ кривыхъ Календеровъ, стучащихся въ эти ворота и вводимыхъ къ тремъ багдадскимъ дамамъ любопытнымъ носильщикомъ, который утромъ, съ одной изъ нихъ, накладывалъ свою корзину такими отборными припасами.
На слѣдующій день, послѣ завтрака, пошли мы посмотрѣть городскія примѣчательности. Дулъ сѣверный вѣтерокъ такой сладостный, что прогулка была дѣйствительно очень-пріятна, даромъ-что жаръ мостовыхъ и стѣнъ былъ таковъ, что на нихъ нельзя было долго продержать руку.
Мы пошли сначала по восходящей улицѣ въ соборъ, гдѣ служили мессу для молельщиковъ, очень-похожихъ на ліонскихъ.Соборъ -- старинная церковь: живопись сводовъ жестоко поблекла отъ времени и сырой непогоды; но солнце ярко блистало сквозь красные занавѣсы оконъ, озаряло украшеніе алтаря и разливало тихій, прекрасный свѣтъ, приличный зданію.
Близехонько отъ собора стоитъ старинный дворецъ папъ, котораго одна часть превращена ныньче въ тюрьму, а другая въ шумную казарму. Мрачныя амфилады парадныхъ залъ, запертыхъ и пустыхъ, пережили свое старинное великолѣпіе. Но мы не ходили смотрѣть ни пышныя залы, ни казарму, ни тюрьму -- хотя опустили нѣсколько монетъ въ кружку заключенныхъ, между-тѣмъ, какъ сами заключенные жадно глядѣли на насъ въ высокія рѣшетчатыя окна. Мы предпочли пойдти посмотрѣть развалины страшныхъ залъ, гдѣ засѣдала инквизиція.
Низенькая старушонка съ лицомъ каштановаго цвѣта, явилась изъ харчевни казармы, вооруженная связкою ключей и предложила служить намъ проводницею. На этой старой фигурѣ свѣтилась пара черныхъ глазъ, которые свидѣтельствовали, что міръ еще не заклялъ дьявола, жившаго въ ней лѣтъ шестьдесятъ или семьдесятъ. Дорогою она разсказала намъ, что была общественнымъ должностнымъ лицомъ, привратницею дворца; что въ-теченіе своей службы, тянувшейся издавна, показывала эти тюрьмы владѣтельнымъ особамъ; что была наилучшимъ изъ тюремныхъ чичерони; что издѣтства жила во дворцѣ, родилась тамъ, и проч. и проч.
Если память меня не обманываетъ, я никогда не видывалъ вѣдьмы такой злой, такой живой, такой энергической, такой вертлявой. Она вся была огонь и пламя. Жесты ея были чрезвычайно-рѣзки; она не говорила иначе, какъ остановившись, чтобъ приковать наше вниманіе; притопывала ногой, хватала насъ за руки, пріосамливалась напыщеннымъ ораторомъ, стучала ключами по стѣнамъ, какъ по наковальнѣ, то вдругъ говорила шопотомъ, какъ-будто инквизиція была еще тутъ -- то кричала словно сама была въ застѣнкѣ на пыткѣ, и таинственно клала палецъ на губы, какъ сущая колдунья, когда подходила къ новой сценѣ ужаса, отворачивалась съ испугомъ, сkушала украдкою, -- словомъ дѣлала такія страшныя гримасы, что могла бы однимъ своимъ лицомъ замѣнить всѣ ужасныя фигуры, осаждающія комнату больнаго во время бреда горячки.
Прошедши дворъ, гдѣ сидѣли кружки праздныхъ солдатъ, вѣдьма отворила большую дверь, которую заперла за нами, и мы очутились въ проходѣ, загроможденномъ камнями и другими обломками, завалившими входъ въ подземелье, сообщавшееся нѣкогда, какъ увѣряютъ, съ другимъ замкомъ, стоящимъ на противоположномъ берегу рѣки. Черезъ нѣсколько минутъ, мы были въ плачевной башнѣ секретныхъ темницъ, гдѣ сидѣлъ Ріенци, прикованный желѣзной цѣпью къ стѣнѣ еще уцѣлѣвшей, но которой сводомъ служитъ ныньче открытое небо. Оттуда мы прошли въ тюрьмы, гдѣ содержались арестанты инквизиціи въ-теченіе двухъ сутокъ, слѣдовавшихъ за ихъ арестомъ, безъ пищи и питья, чтобъ бодрость ихъ поколебалась прежде, чѣмъ они явятся передъ своими мрачными судьями. Свѣтъ туда еще не проникъ: все тѣ же тѣсныя кельи, тѣ же четыре узкія и холодныя стѣны, та же густая тьма, тѣ же тяжелыя двери, которыя какъ-будто съ неохотою отворяются для свободныхъ посѣтителей...