Обернувъ глаза назадъ, вѣдьма вошла притаенной поступью въ одну залу со сводомъ, которая служитъ магазиномъ, а нѣкогда была капеллою св. судилища. Мѣсто, гдѣ засѣдалъ трибуналъ, было просто. Какъ будто вчера только сняли его платформу. Повѣрите ли, что на стѣнѣ была изображена притча о добромъ Самарянинѣ? А между-тѣмъ, притча была тутъ: слѣды до-сихъ-поръ еще видны.
Въ толщѣ этой глухой стѣны есть ниши, гдѣ могли слушать и записывать робкіе отвѣты подсудимыхъ. Нѣкоторые должны были приводиться изъ послѣдней келльи, откуда мы сами сейчасъ вышли, и тѣмъ же проходомъ, гдѣ мы оставили свои слѣды на ихъ слѣдахъ. Я глядѣлъ вокругъ себя съ ужасомъ, какой внушаетъ это мѣсто, какъ вдругъ вѣдьма, схвативъ меня за руку, приложила... не свой костлявый палецъ, а кольцо одного изъ ключей къ губамъ и дернула меня, приглашая идти за нею. Иду; она ведетъ меня въ смежный покой, въ обрушенную комнату, которой потолокъ воронкою пропускаетъ двойной свѣтъ. Спрашиваю, что это такое; она скрещаетъ руки и мигаетъ съ отвратительнымъ видомъ. Что же это такое? спрашиваю я вторично. Она обводитъ глазами кругомъ, смотря всѣ ли мы тутъ, садится на кучу камней, взмахиваетъ руками и кричитъ адскимъ голосомъ: Зала допроса!
У меня кровь застыла въ жилахъ, когда я бросилъ взглядъ въ эти подвалы. Но увидѣвъ эти своды разрушенными, увидѣвъ, что солнце свѣтитъ сквозь ихъ расщеленныя плиты, я ощутилъ также чувство побѣды и торжества. Я исполнился гордой радостью, что живу въ нашемъ вѣкѣ, чтобъ быть свидѣтелемъ этой развалины, -- словно я былъ героемъ какого-нибудь великаго подвига! Солнце, озарявшее наконецъ эти плачевныя подземелья, являлось мнѣ эмблемою небеснаго свѣта. Не столько дневной свѣтъ отраденъ оку слѣпца, которому возвращено зрѣніе, сколько солнце было отрадно мнѣ, когда я любовался на его величавый и спокойный пламень во мракѣ этого подземелья.
III.
(Отъ Авиньйона до Генуи.)
Показавъ намъ подземныя темницы, вѣдьма сообразила, что произвела послѣдній, самый поразительный эффектъ. Шумно опустивъ траппу и скрестивъ руки на груди, стояла она, пыхтя и надуваясь съ важностью.
Когда мы все осмотрѣли, я пошелъ за вѣдьмой до ея дома, черезъ внѣшній портикъ крѣпости, чтобъ купить себѣ брошюру -- исторію этого зданія. Харчевня старушонки состояла изъ мрачной, низкой комнаты, слабо освѣщенной маленькими окнами; печь въ ней походила на кузнечный горнъ; прилавокъ, возлѣ двери, былъ покрытъ бутылками, кружками и стаканами; кухонная утварь и одежда висѣли по стѣнамъ, и (какъ-бы для страннаго контраста съ вертлявой вѣдьмой) у двери сидѣла женщина, флегматически вязавшая чулокъ. Все это напоминало картину Остада.
Мнѣ казалось, что все видѣнное мною былъ сонъ, когда я обходилъ дворецъ снаружи, тѣмъ болѣе, что солнечные лучи, пробивавшіеся и во внутрь подземныхъ сводовъ, производили во мнѣ сладостное чувство пробужденія отъ страшнаго сна. Чудовищная женщина и необыкновенная высота укрѣпленій, составляющихъ во многихъ мѣстахъ продолженіе скалы, тяжесть массивныхъ башенъ, обширность всего зданія, гигантскія пропорціи, грозный видъ, варварская неправильность его, внушаютъ изумленіе и страхъ. Воспоминаніе о противорѣчащихъ назначеніяхъ его приводитъ въ недоумѣніе: то оно служило неприступной крѣпостью, то дворцомъ для празднествъ, то страшной темницей, мѣстомъ пытокъ, трибуналомъ инквизиціи; воина, увеселенія, празднества, религія и кровь придали этой громадѣ камней странный интересъ непонятной легенды. Но долго-долго воображеніе мое не забывало дѣйствія солнца въ подземельяхъ. Превращеніе въ казарму для буйныхъ, праздныхъ солдатъ, грубыя слова и ругательства которыхъ повторялись эхомъ сводовъ, бѣлье которыхъ сушилось передъ грязными, запыленными окнами, было уже довольно унизительнымъ для этого грознаго замка; но настоящій упадокъ его преимущественно проявлялся въ солнечныхъ лучахъ, пробивавшихся въ темницы и залу пытокъ. Еслибъ я видѣлъ его объятымъ пламенемъ пожара отъ рвовъ до конечныхъ зубцовъ стѣнъ,-- это пламя мести не столько поразило бы мое воображеніе сколько солнце, спокойно освѣщавшее своды и сокровеннѣйшія темницы его.
Прежде, нежели мы разстанемся съ дворцомъ папъ, я разскажу анекдотъ, найденный мною въ маленькой брошюрѣ, купленной у вѣдьмы; онъ очень вѣрно характеризуетъ замокъ:
Старинное преданіе гласитъ, что въ 1441 году, племянникъ Петра Луда, папскаго легата, оскорбилъ нѣсколькихъ авиньйонскихъ дамъ, родственники которыхъ изъ мщенія овладѣли молодымъ человѣкомъ и ужасно изувѣчили его. Нѣсколько лѣтъ легатъ скрывалъ жажду мщенія; онъ даже самъ предложилъ примиреніе и, увѣривъ всѣхъ въ своей искренности, пригласилъ нѣсколько семействъ на роскошный пиръ. Всѣ были чрезвычайно-веселы. За дессертомъ является вѣстникъ и докладываетъ, что иностранный посолъ просить особенной аудіенціи. Легатъ извиняется передъ гостями и удаляется съ своей свитой. Нѣсколько минутъ спустя, пятьсотъ человѣкъ были превращены въ пепелъ... весь флигель замка, въ которомъ пировали гости, былъ взорванъ порохомъ съ страшнымъ трескомъ.