Осмотрѣвъ церкви (сегодня я не буду наскучать вамъ описаніями церквей), мы послѣ полудня оставили Авиньйонъ. Жаръ былъ нестерпимый; за укрѣпленіями спало множество народа въ тѣни, и нѣсколько праздныхъ, полусонныхъ группъ ожидали вечерней прохлады, чтобъ поиграть въ кегли между опаленными солнцемъ деревьями, на пыльной дорогѣ; жатва была уже кончена, и цѣпы или лошади молотили рожь въ гумнахъ. Около вечера мы въѣхали въ дикую, холмистую страну, нѣкогда знаменитую своими разбойниками, и оттуда медленно стали взбираться по крутой дорогѣ. Въ одиннадцать часовъ вечера остановились мы въ Эксѣ (въ двухъ станціяхъ отъ Марселя), чтобъ провести тамъ ночь.
На другой день утромъ мы проснулись въ довольно-конфортабльной и прохладной гостинницѣ, благодаря жалузи и ставнямъ, тщательно-запираемымъ для предохраненія отъ жара. Городъ показался намъ опрятнымъ; но въ полдень, вышедъ изъ прохладной гостинницы на свѣтъ, мы попали въ настоящее горнило: воздухъ былъ такъ свѣтелъ и прозраченъ, что отдаленнѣйшія скалы казались близкими, и легкій вѣтерокъ обхватывалъ насъ огненнымъ дыханіемъ.
Къ вечеру мы выѣхали изъ Экса и направились къ Марсели по дорогѣ безплодной и сухой до невѣроятности. Всѣ домы были затворены; виноградники покрыты бѣлою пылью; почти передъ каждымъ домомъ женщины очищали и нарѣзывали ломтями луковицы къ ужину. Отъ самаго Авиньйона заставали мы женщинъ за подобными приготовленіями къ ужину.
Мы замѣтили два или три мрачные замка, окруженные деревьями и бассейнами, наполненными водой; зрѣлище это было тѣмъ освѣжительнѣе для насъ, что оно рѣдко представлялось глазамъ нашимъ во всю дорогу. Въ окрестностяхъ Марсели, по дорогѣ встрѣчались намъ люди въ праздничныхъ костюмахъ; у дверей кабаковъ и харчевень образовывались группы людей; тамъ курили, пили, играли въ шашки и въ карты. Въ одномъ мѣстѣ мы даже видѣли пляшущихъ; но за то пыли было вездѣ много.
Мы въѣхали наконецъ въ длинное, грязное и чрезвычайно-населенное предмѣстье, миновавъ склонъ горы, застроенный бѣлыми бастидами или дачами марсельскихъ негоціантовъ, обращенными къ намъ то лицевымъ, то заднимъ фасадомъ, то острымъ угломъ, -- словомъ, разбросанными безъ всякой симметріи, безъ всякаго порядка.
Съ-тѣхъ-поръ я опять раза два или три видѣлъ Марсель въ хорошую и дурную погоду; слѣдовательно, не боясь ошибиться, могу сказать, что этотъ городъ могъ бы быть попріятнѣе и поопрятнѣе. За то видъ на чудное Средиземное-Море, съ его скалами и островками, очарователенъ. Укрѣпленныя возвышенности, съ которыхъ представляется эта панорама, манятъ къ себѣ еще по другимъ, менѣе-поэтическимъ причинамъ, ибо тамъ только можно вздохнуть свободно, не вдохнувъ въ себя страшной вони, распространяемой стоячею водою гавани, куда выбрасываютъ всѣ помои съ кораблей и изъ сосѣднихъ домовъ.
На марсельскихъ улицахъ мы встрѣчали матросовъ всѣхъ цвѣтовъ -- въ красныхъ, синихъ, желтыхъ, оранжевыхъ рубашкахъ; въ красныхъ, синихъ, зеленыхъ шапкахъ; съ бородами и безъ бородъ; въ чалмахъ, въ англійскихъ клеёнчатыхъ шляпахъ и неаполитанскихъ колпакахъ. Жители сидѣли группами на тротгуарныхъ скамьяхъ, или на крышахъ, или прогуливались по самому узкому и душному бульвару. Мы часто встрѣчали шайки людей свирѣпой наружности, преграждавшихъ намъ дорогу.
Въ центрѣ этого оживленнаго квартала стоитъ домъ умалишенныхъ -- низенькое, узкое, жалкое зданьице, выступающее фасадомъ на улицу, безъ всякаго двора; между заржавѣлыми желѣзными рѣшетками выглядывали лица сумасшедшихъ; солнце пекло и раздражало ихъ...
Мы остановились въ довольно-хорошей гостинницѣ "Рая", находящейся въ узкой улицѣ съ высокими домами; противъ гостинницы была лавка парикмахера. За однимъ изъ оконъ его лавки повертывались двѣ восковыя барыни, къ крайнему удовольствію хозяина-артиста, со всею семьею лѣниво возсѣдавшаго въ вынесенныхъ на троттуаръ креслахъ и съ достоинствомъ взиравшаго на восторгъ прохожихъ, которые зѣвали на куколъ. Когда мы, въ полночь, воротились въ гостинницу, семейство парикмахера вѣроятно уже спало, но самъ тучный хозяинъ сидѣлъ еще въ креслѣ, въ туфляхъ и халатѣ, не рѣшаясь, повидимому, закрыть ставни передъ своими красивыми барынями.
На другой день, мы сошли въ гавань, гдѣ матросы всѣхъ націй нагружали и разгружали суда самыми разнородными товарами: шелками, матеріями, плодами, съѣстными припасами, сѣменами и масломъ. Мы наняли одинъ изъ множества хорошенькихъ яликовъ, стоящихъ у пристани, и поплыли между большими судами, пробираясь безпрестанно между натянутыми или спущенными въ воду канатами и встрѣчая другія лодки, подобно нашимъ украшенныя зонтиками, для защиты отъ солнечныхъ лучей. Мы доѣхали до красиваго пароваго пакетбота Марія-Антунетта, готовившагося къ отплытію въ Геную и стоявшаго на якорѣ въ концѣ гавани. Между-тѣмъ, наша карета, тяжелая бездѣлушка лондонскаго Пантехникона, важно ѣхала за нами на плоскодонной лодкѣ, задѣвая все, что ни попадалось ей на встрѣчу и преслѣдуемая невыразимыми ругательствами и бранью. Около пяти часовъ мы были въ открытомъ морѣ. Пакетботъ былъ блистательно чистъ и опрятенъ; намъ подали обѣдать на палубѣ, подъ палаткой; вечеръ былъ тихій, ясный; небо и море невыразимо-прелестны.