Онъ долго въ меня всматривался и наконецъ сказалъ: -- Вы похожи на вашу мать, дитя мое, у васъ ея лицо и глава; въ васъ нѣтъ ни капли сходства съ вашею сестрою Барбарою. По какому случаю назвали васъ такимъ страннымъ именемъ -- Стеллою?
-- Отецъ мой назвалъ меня такъ въ честь своего любимаго скакуна, отвѣчала я, въ первый разъ еще давая простое объясненіе этимологіи моего имени.
-- Я узнаю въ этомъ вашего отца, разсмѣялся старикъ:-- я и лошадь-то какъ теперь вижу передъ собой. Я знавалъ вашего отца такъ же хорошо, какъ знаю моего сына, Мартина. Вѣдь вы видѣли моего сына, сударыня? А вотъ это моя внучка, Льюси Фрезеръ, послѣдній отпрыскъ стараго дерева, потому что сынъ мой врядъ ли когда женится, и мы рѣшились сдѣлать ее своей наслѣдницей. Она навсегда сохранитъ свое имя и сдѣлается родоначальницей новаго поколѣнія Фрезеровъ.
Дѣвочка стояла въ задумчивости, съ смущенными глазами какъ будто уже теперь надъ ней тяготѣли великія заботы и великая отвѣтственность. Старикъ продолжалъ свою болтовню, пока не раздались по всему дому густые звуки органа.
-- У дяди все готово, онъ ждетъ насъ, сказала она мнѣ.
Мы остановились у входа въ библіотеку; я придержала Льюси Фрезеръ за плечо и стала вслушиваться въ чудные звуки, лившіеся изъ органа. Никогда еще не слыхала я ничего подобнаго; они гудѣли и росли, подобно неумолкающему плеску морскихъ волнъ; мѣстами же въ нихъ врывалась одинокая, плачущая нота, которая отзывалась во мнѣ несказанною болью. Умолкъ органъ, и я стояла молчаливая и покорная передъ Мартиномъ Фрезеромъ.
Телескопъ былъ вынесенъ на конецъ террасы, гдѣ домъ не могъ пересѣкать нашъ уголъ зрѣнія; туда-то мы съ Льюси послѣдовали за астрономомъ. Мы стояли на самой возвышенной точкѣ незамѣтно повышавшагося нагорья; передъ вами открывался горизонтъ отъ двадцати до сорока миль въ окружности. Надъ нашими головами высился необъятный небесный шатеръ, цѣлое море лазурнаго пространства, о которомъ не имѣютъ и понятія люди, живущіе въ тѣсныхъ улицахъ или между горъ. Миріады мерцающихъ звѣздъ, темная, непроглядная ночь, непривычные для меня голоса моихъ собесѣдниковъ, все это усиливало давившее меня чувство благоговѣйнаго ужаса и, стоя между ними, я стала мало помалу такою же стѣсненною и дѣльно озабоченною, какъ и они сами. Для меня въ эту минуту ничего болѣе не существовало, кромѣ подавляющаго величія природы, открывавшагося передо мною, и величаваго теченія планетъ, наблюдаемыхъ мною въ фокусѣ телескопа. Какою свѣжестью благоговѣнія и восторга повѣяло на меня! Какимъ потокомъ, волна за волною, нахлынули мысли въ мою голову! И какою ничтожною я почувствовала себя въ присутствіи этихъ неизвѣданныхъ міровъ! Подъ этимъ обаяніемъ куда дѣвалась вся моя неестественность! Съ дѣтскимъ смиреніемъ я спросила -- могу ли побывать опять въ скоромъ времени?
На взглядъ мой, обращенный къ Мартину Фрезеру, онъ отвѣчалъ пристальнымъ проницательнымъ взглядомъ. Я встрѣтила глаза его спокойно, потому что въ эту минуту думала только о звѣздахъ. Тутъ выраженіе губъ его смягчилось въ ласковую улыбку удовольствія и онъ отвѣчалъ:
-- Мы всегда будемъ рады васъ видѣть.
Когда я возвратилась домой, Барбара еще не ложилась спать, дожидаясь меня. Она было хотѣла обратиться ко мнѣ съ какомъ-то житейски-мудрымъ замѣчаніемъ, но я тотчасъ же перебила ее: -- ни слова, Барбара! не распрашивай меня ни о чемъ, или нога моя не будетъ больше въ Гольмсѣ.