"Я находилъ, что въ нервическомъ, ненормальномъ состояніи моего воображеніи въ эту минуту гораздо благоразумнѣе предпринятъ предположенное аналитическое путешествіе по комнатѣ, чѣмъ разбирать свое положеніе, потому окончательно рѣшился фантазировать но примѣру ле-Метра или вообще фантазировать сколько было въ моихъ силахъ. Я осмотрѣлъ кругомъ комнаты всю стоявшую въ ней мебель и за тѣмъ затруднился, что мнѣ дѣлать. Тутъ была, во первыхъ, кровать, ни которой я лежалъ,-- кровать, съ четырьмя столбиками по угламъ, какую можно найти только въ Парижѣ, довольно-жосткій матрасъ, пологъ изъ индѣйской кисеи съ бахрамой,-- душный, несносный пологъ, который я инстинктивно отбросилъ въ сторону, когда только лишь вошелъ въ комнату и не успѣлъ еще оцѣнить всѣ удобства моего ложа. Тутъ былъ съ мраморной доской умывальный столикъ, съ котораго вода, пролитая мною въ поспѣшности, когда я пилъ ее и мочилъ себѣ голову, теперь капала все тише, все медленнѣе на кирпичный полъ; потомъ -- два маленькіе стула, на которыхъ лежали мой сюртукъ, жилетъ и брюки, въ живописномъ безпорядкѣ; далѣе -- большое кресло, обтянутое грязною бѣлою бумажною матеріей: на спинѣ его мой галстухъ и мое жабо; комодъ съ двумя мѣдными скобками у каждаго ящика, и на верху его блестящая, разбитая чернилица китайскаго фарфора, поставленная въ видѣ украшенія; туалетъ съ маленькимъ зеркаломъ и большою подушкой для булавокъ: наконецъ окно,-- необыкновенно обширное окно, и старая картина, которую ночникъ едва-едва освѣщалъ. Картина представляла какого-то испанца въ высокой шляпѣ съ развѣвающимися перьями. Это былъ мрачнаго вида, смуглый лицомъ негодяй, застилающій себѣ глаза рукою и смотрящій вверхъ, можетъ быть, на высокую висѣлицу, на которой хотятъ его довѣсить. Какъ бы то ни было, но по наружности онъ вполнѣ заслуживалъ этого.
"Эта картина заставляла меня, въ свою очередь, невольно поднимать глаза къ верхушкѣ кровати. Фигура сама по себѣ отличалась какою-то мрачностію, не представляла особеннаго интереса, но, несмотря на то, приковывала къ себѣ вниманія. Я пересчитывалъ перья на шляпѣ испанца; они рельефно отдѣлались на темномъ фонѣ картины: три бѣлыя пера и два зеленыя. Я разсматривалъ оконечность шляпы, которая была конической формы, напоминая любимый фасонъ Гвидо Фоуксса. Меня удивляло, для чего испанецъ смотритъ вверхъ; не могло быть, чтобы онъ смотрѣлъ на звѣзды: такой отъявленный плутъ не могъ быть ни астрологомъ, ни астрономомъ. Непремѣнно онъ смотрѣлъ на петлю, въ которую готовился просунуть свою голову. Я снова сосчиталъ перья: три бѣлыя, два зеленыя.
"Пока я предавался этому занятію, мысли моя начинали мало по малу развлекаться. Лунный свѣтъ, проникавшій въ комнату, напомнилъ мнѣ мѣсячныя ночи въ Англіи и въ особенности ночь послѣ пикника въ Уельшской долинѣ. Всѣ приключенія, сопровождавшія нашу обратную поѣздку оттуда по живописной окрестности, казавшейся еще миловиднѣе при лунномъ освѣщеніи, пришли мнѣ теперь на память, хотя уже много лѣтъ не случалось мнѣ думать объ этомъ пиквйкѣ. Въ настоящую минуту я находился въ домѣ, по наружности очень подозрительномъ, въ положеніи очень щекотливомъ, если не совершенно опасномъ: это все, казалось бы, должно было уничтожить во мнѣ дѣятельность памяти въ отношеніи къ предмету совершенно постороннему; между тѣмъ, теперь, почти противъ воли, припоминалъ я каждую мѣстность, каждую личность, разговоръ, малѣйшія обстоятельства веикаго рода, которыя я считалъ уже совершенно забытыми и которыя я, можетъ быть, и не припомнилъ бы, если бы желалъ этого, даже при болѣе благопріятной обстановкѣ. И что же такъ мгновенно провело въ головѣ моей эту сложную, таинственную вереницу воспоминаній? ничего болѣе, кромѣ нѣсколькихъ лунныхъ лучей, пробивавшихся въ окно моей спальни. Я все продолжалъ думать о пикникѣ, о нашемъ веселомъ возвращеніи домой, о сантиментальной леди, которой хотѣлось декламировать "Чайльдъ-Гарольда", потому единственно, что была лунная ночь. Я былъ погруженъ въ созерцаніе этихъ давно промелькнувшихъ сценъ, давно пережитыхъ удовольствій, какъ вдругъ нить моихъ воспоминаній порвалась; вниманіе мое опять обратилось къ предметамъ, меня окружавшимъ, съ большею противъ прежняго дѣятельностію, и я вновь, самъ не знаю почему, сталъ пристально глядѣть на картину. Но что я увидѣлъ? Великій Боже! испанецъ надвинулъ себѣ шляпу на самые глаза! Нѣтъ! должно быть шляпа упала съ него! Гдѣ теперь ея остроконечная верхушка? гдѣ перья: три бѣлыя, два зеленыя? Не видно ни тѣхъ, ни другихъ. Что за темная масса заступила теперь мѣсто шляпы и перьевъ? она закрыла испанцу лобъ, глаза, руку у этихъ глазъ? Да не движется ли ужь вся кровать?
"Я упалъ на подушку я сталъ смотрѣть внимательно. Что я, съ ума, что ли, сошелъ? пьянъ, что ли, я? сплю, что ли, или опять у меня головокруженіе? Въ самомъ дѣлѣ, что ли, верхушка кровати движется, опускается внизъ, тихо, страшно опускается во всю длину и ширину, всею своею тяжестью, прямо на меня, распростертаго подъ нею? Кровъ застыла у меня въ жилахъ. Предсмертный холодъ пробѣжалъ по моему тѣлу, глаза у меня помутились, когда я, приподнявшись съ подушки и желая удостовѣриться, въ самомъ ли дѣлѣ движется верхушка кровати, сталъ пристально глядѣть на изображеніе испанца. Одного взгляда было для меня довольно. Мрачный, мохнатый край бахрамы, висѣвшій надо мною, только на вершокъ не дошелъ до пояса испанца. Я все продолжалъ смотрѣть, не переводя дыханія. Регулярно и вмѣстѣ медленно, очень медленно исчезла въ моихъ глазахъ фигура портрета, наконецъ и рама его, а бахрама все продолжала опускаться.
"Я отъ природы вовсе не робокъ. Не разъ случалось мнѣ подвергаться опасности потерять жизнь, и я все-таки ни на минуту не терялъ присутствія духа; но когда я совершенно убѣдился, что вертушка кровати движется, что она опускается на меня, я смотрѣлъ еще съ минуту, содрогаясь при мысли о своемъ беззащитномъ положеніи, испытывая надъ собою въ сильнѣйшей степени паническій страхъ -- и все-таки лежалъ подъ страшной, злодѣйской машиной, которая, опускаясь все ниже и ниже, готовилась задушить меня своею тяжестью.
"Наконецъ возвратилось ко мнѣ чувство самосохраненія я заставило меня подумать о томъ, какъ бы спастись, пока еще было время. Я всталъ съ постели довольно хладнокровно и надѣлъ на себя верхнее платье. Ночникъ, догорѣвши, погасъ. Я сѣлъ на кресло, стоявшее возлѣ, и смотрѣлъ, какъ опускалась верхушка кровати. Все это мнѣ казалось какимъ-то колдовствомъ. Если бы я услыхалъ за собою шаги, то во мнѣ не было бы силы обернуться; если бы средства ко спасенію были у меня подъ рукою, я не принудилъ бы себя сдвинуться съ мѣста. Вся жизнь моя сосредоточивалась въ эту минуту въ чувствѣ зрѣнія.
"А балдахинъ между тѣмъ, со всею своею бахрамою, опускался-опускался, наконецъ опустился совершенно, такъ что нельзя было просунуть пальца между нимъ и кроватью. Я ощупалъ его рукою и узналъ, что то, что казалось мнѣ обыкновеннымъ балдахиномъ, было не что иное, какъ тугой, широкій матрасъ, который прятался отъ глазъ моихъ подъ пологомъ и бахрамою.
Весь этотъ ужасный снарядъ двигался безъ малѣйшаго шума; онъ самъ не издавалъ никакого скрипа, идя внизъ, и, въ комнатѣ надо мной, нельзя было замѣтить ни малѣйшаго движенія. Въ безмолвномъ, отчаянномъ страхѣ смотрѣлъ я, не забывая, что живу въ XIX столѣтіи и нахожусь въ просвѣщенной столицѣ Франціи, смотрѣлъ на эту машину, предназначенную погубить человѣка, какъ будто я перенесся въ уединенныя хижины горъ Гарца или таинственныя вестфальскія судилища! Смотря на эту машину, я не имѣлъ силы сдѣлать движеніе, я едва могъ дышать; наконецъ постепенно я сталъ приходить въ себя, и, обдумавъ все со мной бывшее, я понялъ весь ужасъ заговора, составленнаго противъ меня.
"Въ мою чашку съ кофеемъ было что-то подмѣшало въ очень сильномъ пріемѣ. Это-то излишество наркотическаго вещества и помѣшало мнѣ заснуть. Вслѣдствіе этого, и дрожалъ я возился какъ въ лихорадочномъ припадкѣ и, не сомкнувъ глазъ, остался въ живыхъ. Какъ неблагоразумно ввѣрился я двумъ негодяямъ, которые ввели меня въ эту комнату, рѣшившись воспользоваться моимъ выигрышемъ, убить меня во время сна, употребивъ самое страшное средство къ совершенію злодѣйства втайнѣ, безъ всякихъ видимыхъ слѣдовъ его! Сколько людей, можетъ быть, подобно мнѣ, послѣ выигрыша, спали здѣсь, какъ и я располагался уснуть, на этой же самой постели! и потомъ никто уже не видалъ ихъ, никто уже не помянулъ ихъ имени! Я содрогнулся при этой мысли.
"Вслѣдъ за тѣмъ вниманіе мое было привлечено опять балдахиномъ, который снова началъ двигаться. Оставаясь вплоть къ кровати, сколько я могъ замѣтить, въ продолженіе минутъ десяти, онъ сталъ опять подниматься. Злодѣи, приводившіе его въ движеніе сверху, вѣроятно думали, что цѣль имъ уже достигнута. Такъ же медленно и тихо, какъ она прежде опускалась, верхушка кровати теперь поднималась на прежнее свое мѣсто. Когда она достигла верхнихъ концовъ столбиковъ, то пришла въ соприкосновеніе и съ потолкомъ. Не было замѣтно тамъ ни отверстія, ни винта: кровать, но наружности, снова явилась обыкновенною кроватью, балдахинъ показался бы самымъ обыкновеннымъ балдахиномъ даже для подозрительнаго глаза.