Пока Томъ отстегивалъ сѣдло и снималъ уздечку, Гью обыскалъ Смита и, взявъ ножикъ, разрѣзалъ его сюртукъ на груди, на томъ самомъ мѣстѣ, за которое онъ хватался. Изъ отверстія онъ вытащилъ что-то показавшееся мнѣ книжкой, ящичкомъ или конвертомъ. Я тогда вспомнилъ, что Смитъ говорилъ вечеромъ въ тавернѣ о какомъ-то сокровищѣ, которое онъ везъ женѣ. Я такъ же припомнилъ, что въ Бѣломъ Лебедѣ былъ въ то время Гью Ризъ и догадался, что вещь, взятая имъ теперь, была именно этимъ сокровищемъ. Гью быстро обернулся, чтобы посмотрѣть, слѣдитъ ли за нимъ Томъ. Но послѣдній стоялъ но другую сторону лошади и былъ занятъ отстегиваніемъ сѣдла, а потому Гью поспѣшно спряталъ таинственную вещь въ карманъ и громко сказалъ, что ничего не нашелъ, причемъ еще грубо обругалъ Смита за неимѣніе при себѣ часовъ. Лошадь взять было не безопасно и ее пустили на волю. Потомъ грабители бросили послѣдній взглядъ на свою жертву.

-- Я увѣренъ, что онъ убитъ, сказалъ Томъ съ безпокойствомъ: -- насъ могутъ найти и, конечно, повѣсятъ. И, однако, я не дотронулся до него пальцемъ. Не только я, но и ты можешь въ этомъ присягнуть.

-- А если я не захочу присягать, отвѣчалъ съ грубымъ смѣхомъ Гью:-- что тогда будетъ съ тобою? Почему тебѣ скорѣе повѣрятъ, чѣмъ мнѣ, если я подъ присягой покажу, что ты убилъ Смита, а я тебя еще удерживалъ? Но полно, не будь дуракомъ, не пугайся по пусту. Мы спрячемъ сѣдло и уздечку до времени, когда объ этой исторіи забудется и никто не вздумаетъ насъ подозрѣвать. Зачѣмъ насъ подозрѣвать болѣе, чѣмъ другихъ, если на насъ не найдется вещей Смита?

-- Но, мы кажется, говорили о своемъ намѣреніи сегодня утромъ при Эвансѣ Вильямсѣ? воскликнулъ Томъ.

-- Да, ты правъ, я объ этомъ забылъ, отвѣчалъ Гью:-- но ему не сдобровать, если онъ посмѣетъ сказать хоть словечко. Впрочемъ, не вѣроятно, чтобы его сталъ кто-нибудь разспрашивать о Смитѣ, а самому ему не придетъ и въ голову болтать объ этомъ. Наконецъ, онъ, вѣроятно, ничего и не разслышалъ изъ нашего разговора; онъ вѣчно бредитъ о дочери сквайра. Ну, пойдемъ, пора уйти отсюда.

И они удалились, пройдя мимо меня такъ близко, что я боялся, какъ бы они меня не замѣтили. Дѣло въ томъ, что я боялся Смита съ самаго дѣтства, а то, что я сейчасъ видѣлъ, только усиливало во мнѣ этотъ страхъ. Поэтому, я затаилъ дыханіе и только тогда вышелъ изъ засады, когда они исчезли въ темнотѣ.

Что мнѣ было дѣлать? Былъ ли Смитъ мертвъ или нѣтъ? Я боялся подойти къ нему. Если онъ дѣйствительно убитъ, то лучше мнѣ этого не знать, потому что страшно было оставаться съ мертвецомъ на большой дорогѣ, да еще и ночью. Я хотѣлъ было даже догнать Гью и Тома, такъ какъ общество живыхъ людей, все равно какихъ, казалось мнѣ предпочтительнѣе. Но меня остановила мысль, что, съ одной стороны, можетъ быть онъ и живъ, а съ другой -- Гью, увидавъ меня и подозрѣвая, что я все знаю, поступилъ бы со мною такъ же, какъ съ бѣднымъ Смитомъ. И я отказался отъ этого намѣренія.

Я снова посмотрѣлъ на неподвижное тѣло Смита, освѣщенное только-что взошедшей луной. Лицо его было страшно блѣдно и только волоса его слегка колыхались отъ вѣтра. Изъ подъ головы и черезъ дорогу шла какая-то черная полоса. Это, вѣроятно, была кровь и я пересталъ сомнѣваться въ смерти несчастнаго.

Я никогда еще не видывалъ мертвеца и на меня напалъ невообразимый страхъ. Какъ ужасно было, что живое, дышащее, разумное существо превращалось въ прахъ земной, не теряя своей человѣческой формы. И эта роковая перемѣна произошла съ нимъ на моихъ глазахъ, и я ничего не замѣтилъ! Нѣчто находилось въ этомъ человѣкѣ и заставляло его жить, и это нѣчто могло выйти изъ него незамѣтно! Во всякомъ случаѣ, оно должно было, теперь гдѣ-нибудь находиться не очень далеко, потому что, вѣроятно, ему хотѣлось видѣть, что станется съ тѣломъ, въ которомъ оно обитало. Но гдѣ оно? Быть можетъ, оно имѣло страшную форму и было близко отъ меня... При одной мысли объ этомъ, я дрожалъ какъ въ лихорадкѣ. Я не смѣлъ оборачиваться, не смѣлъ глядѣть по сторонамъ. Мнѣ было страшно увидѣть это невѣдомое нѣчто. Я не смѣлъ тронуться съ мѣста и боялся оставаться на мѣстѣ. Глаза же мои все это время не отрывались ни на секунду отъ черной лужи, которая, все увеличиваясь, текла изъ подъ головы убитаго. Все остальное было неподвижно и я тоже замеръ. Страхъ меня сковалъ такъ же, какъ смерть сковывала бѣднаго Смита, и мы оба находились неподвижно другъ противъ друга, онъ лежа, я стоя.

Наконецъ, едва слышный стонъ вырвался изъ груди страшной жертвы, и въ ту же минуту она перестала быть для меня страшной. Если онъ стоналъ, значитъ онъ былъ еще человѣкомъ и невѣдомое нѣчто, такъ напугавшее меня, находилось въ немъ. Я собрался съ силами и подошелъ къ нему. Я поднялъ ему голову съ земли и его вѣки приподнялись. Но глаза его безсознательно взглянули на небо и снова закрылись. Я не зналъ что дѣлать.