Но вернемся къ тому, что я говорилъ. Верхній Биллей такъ расположенъ, что его жители естественно должны были имѣть стремленія къ дикости, и когда я былъ ребенкомъ, то никто ничего не дѣлалъ для ограниченія этой природной наклонности. Въ тѣ времена люди не старались такъ, какъ теперь, развивать другъ друга и всѣ полагали, что человѣкъ долженъ во всю жизнь остаться тѣмъ, чѣмъ онъ родился. Если родители черные, то и дѣти не могли быть бѣлыми, если родители были необразованными, то и дѣти должны были оставаться необразованными во всю свою жизнь, такъ что тщетны были всѣ усилія ихъ развить. Съ тѣхъ поръ, идеи измѣнились и теперь вошло въ моду интересоваться просвѣщеніемъ низшихъ классовъ. Многіе въ настоящее время утверждаютъ, что всѣ должны читать, писать и понимать поэзію, исторію, географію и естественныя науки, что человѣкъ безъ этого не можетъ быть здоровъ, силенъ и счастливъ, и что школы, церкви и часовни начинали покрывать всю страну. Но въ мое время никто еще не изобрѣлъ этихъ идей и часовня въ селеніи Три Креста была единственнымъ "цивилизующимъ элементомъ", какъ теперь говорятъ. Никто изъ дѣтей въ Киллеѣ не зналъ, что такое школа и мы весь день съ утра до ночи бѣгали, дурачились и дѣлали всевозможныя проказы.
Особенное удовольствіе намъ, дѣтямъ, доставляли экипажи. Какъ только раздавался шумъ колесъ, мы бросались на экипажъ и окружали его; одни бѣжали впереди, другіе сзади, третьи по сторонамъ и всѣ кричали, ревѣли какъ сумасшедшіе. Впрочемъ, мы это дѣлали, если насъ не останавливали, но знатные господа не любили подобнаго кавардака и приказывали своимъ кучерамъ отгонять насъ бичами. Мы такъ привыкли къ подобному обращенію, что считали не настоящими господами тѣхъ, которые дозволяли намъ озорничать. Мы всего болѣе любили торговцевъ изъ Сванси, которые ѣздили гулять въ Гауэръ черезъ Биллей; они намъ бросали мѣдныя монеты и не обращали вниманія на то, сколько мы соскоблимъ краски съ экипажей. Впрочемъ, это было и понятно, такъ какъ экипажи были не ихъ собственные, а наемные. Мы всегда старались бѣжать какъ можно ближе къ экипажу, такъ что, повидимому, подвергались большой опасности, хотя въ сущности не было и тѣни ея; тогда чувствительныя дамы въ экипажахъ закрывали лицо руками и поднимали крикъ: "Колеса раздавятъ ихъ! Бѣдныя дѣти погибнутъ! О, остановите экипажъ! Бога ради, отгоните этихъ крошекъ!" А любезные кавалеры, чтобы успокоить своихъ дамъ, бросали намъ мѣдныя монеты, чтобы отъ насъ отдѣлаться.
Однако, несмотря на деликатныя чувства, никому изъ дамъ не приходило въ голову выйти изъ экипажей и взойти пѣшкомъ на крутую Киллейскую гору, чтобы облегчить бремя бѣднымъ лошадямъ; имъ не казалось безчеловѣчнымъ наполнять до верху тяжелый, громадный дилижансъ и заставлять двухъ несчастныхъ, голодныхъ клячь тащить эту махину рысью двадцать или тридцать миль въ гору и подъ гору на солнечномъ припекѣ.
II.
Мнѣ было пятнадцать лѣтъ съ небольшимъ, когда я впервые увидать миссъ Гвенліану Тюдоръ, и этимъ знакомствомъ я былъ обязанъ только что описанному обычаю Киллейскихъ дѣтей набрасываться на проѣзжающіе экипажи. Конечно, въ то время, я уже считалъ недостойнымъ моего возраста бѣгать за экипажами, но охотно подбивалъ на такіе подвиги дѣтей и поддерживалъ своимъ басомъ ихъ визгливые голоса. Поэтому, не было ничего удивительнаго, что однажды, услыхавъ крикъ и шумъ колесъ, я бросилъ лопату въ саду, гдѣ работалъ, и выбѣжалъ на улицу. Однако, на этотъ разъ я тотчасъ замѣтилъ, что дѣло было не ладно. На козлахъ не видно было кучера, возжи волочились по землѣ, а лошади, удивленныя своей свободѣ и не зная, какъ воспользоваться ею, мотали головой и бѣжали крупной рысью.
Въ каретѣ сидѣли двѣ дамы, одна молодая, а другая старая. Послѣдняя была внѣ себя отъ испуга и кричала во все горло, стараясь открыть дверцу и выскочить на дорогу. Напротивъ, молодая дѣвушка сидѣла спокойно и всячески пыталась успокоить старуху.
Онѣ ѣхали изъ Фервуда въ Сванси и только-что начали спускаться съ перваго покатаго ската длинной Киллейской горы. Немного далѣе ихъ ожидала болѣе крутая часть горы, гдѣ тяжесть экипажа, напирая на лошадей, могла ихъ разжечь, а еслибы они понесли, то, конечно, опрокинули бы карету. Впрочемъ, это до меня не касалось и я охотно побѣжалъ бы за ними, чтобы посмотрѣть, какъ случится съ ними несчастіе, еслибы въ ту самую минуту, когда поравнялась со мною карета, молодая дѣвушка не взглянула на меня.
На мгновеніе наши глаза встрѣтились, и ея взглядъ, казалось, умолялъ меня о помощи. Тогда во мнѣ произошла странная перемѣна; мнѣ стало ее очень жаль, и я захотѣлъ во что бы то ни стало оградить ее отъ всякой опасности. Я бросился черезъ дорогу, нагнулся, чтобы схватить возжи, но оступился, упалъ и едва не былъ раздавленъ колесами; черезъ минуту я вскочилъ, догналъ карету и на этотъ разъ поймалъ возжи. Держа ихъ крѣпко въ рукахъ, я продолжалъ бѣжать рядомъ съ каретой, дергая за возжи изо всей силы. Почувствовавъ задерживающую силу, лошади уменьшили шагъ и совершенно остановились бы, еслибы я не наткнулся на большой камень и не покатился по дорогѣ. Возжи подтянули меня подъ карету и колесо переѣхало черезъ правую руку. Я слышалъ, какъ кость у меня лопнула и почувствовалъ острую боль во всемъ тѣлѣ, но не выпустилъ возжей изъ лѣвой руки, хотя лошади продолжали бѣжать, волоча меня по землѣ. Черезъ нѣсколько минутъ, мы поравнялись съ таверной Бѣлый Лебедь, гдѣ двое или трое поселянъ пили пиво. Тутъ я помню только одно: что одинъ изъ нихъ бросился къ лошадямъ и я успокоился насчетъ молодой дѣвушки: затѣмъ я потерялъ сознаніе.
Когда я очнулся, то лежалъ на краю дороги, вдали отъ кареты и молодая дѣвушка, стоя подлѣ меня на колѣнахъ, обтирала мнѣ лицо мокрымъ платкомъ. На головѣ у меня было нѣсколько ранъ отъ каменьевъ и я былъ весь въ крови, такъ что трудно было опредѣлить, что со мною. Въ первое мгновеніе я не могъ отдать себѣ отчета, и тихо лежалъ съ закрытыми глазами, стараясь припомнить, какъ я тутъ очутился, и удивляясь какъ человѣческое существо могло такъ нѣжно прикасаться. Ея пальцы дотрогивались до моего лица, какъ лѣтній теплый вѣтерокъ, и я никогда въ жизни не чувствовалъ еще ничего подобнаго. Но когда я все хорошо припомнилъ, то подумалъ, что глупо лежать какъ бревно и не помочь себѣ; поэтому я сказалъ по англійски (моя мать была англичанка).
-- Могу я встать, миссъ, или вы хотите меня еще почистить'?