Дѣйствительно ли Провидѣніе все устроиваетъ? Конечно, не я и не мои друзья устроивали мою судьбу, потому что ничего не случилось такъ, какъ я надѣялся или желалъ. Быть можетъ, все это случалось именно такъ, а не иначе, потому что, какъ увѣряла старая дѣва, Провидѣніе все устроиваетъ. Но, значитъ. Провидѣніе не другъ мнѣ. Провидѣніе! Что значило это слово? И что имѣло противъ меня Провидѣніе? Но самое утѣшительное было то, что Провидѣніе, доведя меня до висѣлицы, уже теряло всякую власть на меня. Этимъ все кончалось. А было совершенно ясно, что Провидѣніе желало моей погибели и нарочно устроило такъ, что миссъ Гвенліана меня возненавидѣла, и что меня повѣсятъ. Но Провидѣніе было сильнѣе меня, слѣдовательно, напрасно было ворчать на него и лучше было бы думать о чемъ либо другомъ.
Но думать о чемъ либо другомъ, въ то время, было для меня невозможно и я повторялъ снова и снова: Провидѣніе устроиваетъ все къ лучшему. Неужели было къ лучшему, что я убилъ сквайра Тюдора, что миссъ Гвенліана меня ненавидѣла и что меня повѣсятъ? Для кого же это было къ лучшему? Не для меня, не для стараго сквайра и не для его дочери. Такъ это было, вѣроятно, къ лучшему для самого Провидѣнія. Иначе бы не говорили, что Провидѣніе устроиваетъ все къ лучшему.
Эти слова не выходили изъ моей головы и подъ тактъ ихъ я шагалъ по дорогѣ изъ Пепфора въ Сванси, подъ присмотромъ полиціи. Каждому слову соотвѣтствовалъ шагъ и, хотя я старался перемѣнить нѣсколько разъ темпъ и сбиться съ такта, но слова были сильнѣе меня и заставляли мои шаги сообразоваться съ ними.
Очутившись въ тюрьмѣ, и запертый въ одиночную келію, я думалъ, что эти страшныя слова оставятъ меня въ покоѣ. Но нѣтъ. Извнѣ, въ корридорѣ, находились большіе стѣнные часы и ихъ мѣрные удары повторяли упорно, безостановочно: "Провидѣніе устроиваетъ все къ лучшему".
Эти ужасныя слова до того овладѣли мною, что я не могъ ихъ забыть, не могъ отъ нихъ отдѣлаться. Верхній Киллей, Ревекка, Биль Джонсъ, миссъ Гвенліана, Томъ Девисъ -- все исчезло изъ моей головы. Я забылъ все, кромѣ словъ миссъ Элизабеты. Наступила ночь и я жаждалъ сна: такъ изнемогъ я нравственно и физически. Но я не могъ заснуть, пока проклятые часы повторяли эти роковыя слова. Я горѣлъ, какъ въ огнѣ и бѣшено метался на кровати. Вдругъ мнѣ вошло въ голову, что еслибъ я сталъ говорить эти слова въ слухъ, то заглушилъ бы часы. Я сдѣлалъ опытъ, но тогда, къ величайшему моему ужасу, я не могъ остановиться и долженъ былъ громко произносить эти слова въ тактъ ударовъ маятника. Я уже не думалъ болѣе объ ихъ смыслѣ, а механически произносилъ ихъ, желая только одного, поскорѣе кончить этотъ урокъ и отдохнуть.
Но тщетно жаждалъ я отдыха. Я не могъ остановиться и созналъ это. Пока часы продолжали идти и мой языкъ долженъ былъ шевелиться, произнося все тѣже слова. Лежа говорить безъ устали было тяжело и, чтобъ не задохнуться, я сѣлъ, и въ этомъ положеніи всю ночь безостановочно повторялъ, вытаращивъ глаза и не останавливаясь ни на минуту: "Провидѣніе... устроиваетъ... все... къ... лучшему".
Наконецъ, мрачные часы ночи исчезли и разсвѣло. Но свѣтъ не освободилъ меня отъ ужасной работы; судьба моя была рѣшена и я сознавалъ что никогда не перестану произносить эти слова, если кто-нибудь не убьетъ часы и не помилуетъ меня. Отчего же никто не хотѣлъ надо мною сжалиться? Вѣдь я просилъ не многаго, а эта милость дозволила бы мнѣ умереть и успокоиться. Я такъ усталъ, такъ умаялся отъ этой работы и, однако, она не могла кончиться безъ вмѣшательства какого-нибудь добраго человѣка.
А если никто не явится мнѣ на помощь? Это было бы ужасно! Мнѣ пришлось бы вѣчно произносить эти слова и я никогда не успокоился бы въ могилѣ, какъ всѣ другіе. И какъ на зло, удара маятника стали все чаще и чаще, а вмѣстѣ съ ними и я долженъ былъ все быстрѣе и быстрѣе произносить свои слова, чтобъ не отстать отъ часовъ. Это было ужасно трудно и я едва не сходилъ съ ума.
Когда первые лучи солнца проникли въ мою келью, я увидалъ, почему часы такъ быстро бѣжали. Сквозь стѣну теперь ясно были видны часы, стоявшіе въ корридорѣ и на нихъ двѣ сороки каркали безъ умолка въ тактъ маятника. Я нетолько видѣлъ внѣшность часовъ, но ихъ внутренность. Однимъ изъ колесъ былъ Смитъ, съ блѣднымъ, окровавленнымъ лицомъ, какъ я его видѣлъ на землѣ въ Фервудѣ, и онъ бѣжалъ все вокругъ, спасаясь отъ другого колеса. Этимъ другимъ колесомъ былъ Гью Ризъ, который гонялся за Смитомъ, стараясь нанести ему ударъ. Чѣмъ быстрѣе бѣжало колесо Смита, тѣмъ быстрѣе слѣдовало за нимъ колесо Гью, и теперь было ясно, почему удары маятника были такъ часты. Оба колеса казались такими смѣшными, что я громко бы захохоталъ, еслибъ имѣлъ на это время. Я не могъ перевести дыханія, такъ быстро надо было повторять мои слова.
Гоняясь другъ за другомъ, Смитъ и Ризъ все время что-то кричали. Сороки также произносили явственно слова. И, мало по малу, я разслушалъ ясно, что Смитъ съ Гью и сороки повторяли тоже самое, что я и часы: "Провидѣніе устроиваетъ все къ лучшему".