Толстой надеялся построить новый мир из чистого кристалла Добра. Эта древняя кристальная мечта имеет, быть может, один существенный недостаток в руках ее новейшего реставратора: отсутствие веры в чудеса. Современный разум, тоже не верящий в чудеса, в силу этого не доверяет и идеальным кристаллам, которые в действительности представляют собою обыкновенно отвлеченные схемы, творимые социальным слоем, теряющим почву под ногами. Конечно, это относится не к идее Толстого в ее драгоценном зерне, а лишь к ее обветшалой, барской одежде.
4. РУССО И ТОЛСТОЙ ПОД УГЛОМ ЗРЕНИЯ ИСТОРИИ
По сравнению с Толстым Руссо является в большей степени нашим современником, хотя он и умер за полвека до рождения Толстого. Так, в действительности, приближает и удаляет людей то самое время, которое Толстому казалось лишь призраком перед лицом вечного Бога, досадным призраком, только путающим людей, не дающим позабыть, что прекрасное прошлое невозвратно ушло.
Но ведь и Руссо постоянно обращал свое лицо с грустными вздохами в ту же привлекательную даль, в ту же волшебную дымку невозвратного. Да, конечно, и в этом заключается тоже утопически-консервативная, оборотная сторона Руссо. Если в предыдущем изложении выступала вперед его прогрессивно-реальная сторона, то лишь по сравнению с полуславянофильским толстовским романтизмом, который еще наивнее "дикарского" романтизма Руссо, а также потому, что прогрессивная нота все же господствует в причудливом аккорде тех "противоречий" Руссо, над которыми считают нужным с презрительной гримасой издеваться его ученые и неученые противники.
Человеком прошлого делает Толстого его принадлежность к уходящему в прошлое слою населения, к слою, уже сыгравшему свою роль на исторической сцене. Учение Толстого -- как бы высшая точка сознания барства, завещание мудрейшего из бар, увидавшего и закат барства, и зарю новых времен. Человеком современным делает Руссо принадлежность к народу, этому угнетенному барством слою, или, вернее -- не слою, а создателю всех социальных слоев, тому маточному рассолу, из которого выкристаллизовываются в историческом процессе всевозможные социальные слои. Однако самая неопределенность этого понятия заставляет ближе определить положение Руссо в народной массе, чтобы уловить и те социальные трения, которые придали, так сказать, шероховатую, точно поношенную поверхность его сверкающим новою жизнью народным идеям.
Во времена Руссо во французской массе уже более или менее наметились те новые струи городского пролетариата, которые в наши времена являются главными носителями демократических движений. Сам Руссо принадлежал отчасти к этому легкоподвижному разряду людей, ничего не ждавшему от господствующих порядков и только в развитии новых отношений черпавшему свои надежды. Руссо любил людей этого оттенка -- парижских каменщиков, плотников, трактирных слуг, как мы видим из его "Исповеди" и из "Воспоминаний о Руссо" Б. де Сен-Пьера. Подруга его жизни, Тереза, взята была им из этих же сирот общества, и крайняя умственная неразвитость этой "дикарки" может служить довольно верным показателем тогдашней малосознательности авангарда народной армии. Однако Руссо угадал основные черты просыпавшихся уже тогда стремлений этой части народа к самоосвобождению и воплотил их в своих политических трактатах. Насколько верен такой взгляд, показывают нам отзывы некоторых специалистов по Руссо, напр<имер>, фрейбургского профессора Мориса Массона30. Последний даже склонен преувеличивать пролетарские черты Руссо, считая его наследственным рабочим, со всею психологией, свойственной этому классу (см. его статьи о Руссо в парижском журнале "Revue des cours et conférences", No 29, май 1908 г.). "Весь Руссо, -- говорит он, -- объясняется Жан-Жаком, вся система -- человеком, привычками его среды или, лучше, его социального класса". В действительности рабочего класса в современном смысле слова тогда еще почти не существовало, были скорее шаткие, текучие, неопределенные его зародыши, род социальной туманности. И Руссо надо считать скорее провидцем судеб этой туманности, а не идеологическим отражением "класса", т. е. формы ясно дифференцированной. Верно, однако, и то, что в своей многобурной жизни Руссо успокоился, наконец, лишь в те семь последних лет, когда вел существование вполне по своему вкусу. Зарабатывая на жизнь перепиской нот, он снимал квартирку в рабочем предместье Парижа и жаждал лишь одного: потеряться в трудовой массе и навсегда позабыть о своем "блестящем" литературном прошлом.
Однако, повторяю, эта особо близкая душе Руссо порода людей тогда не выделялась сколько-нибудь резко из остального народа. Создавая ее идею, сам Руссо неизбежно должен был, так сказать, проектировать последнюю на общий фон, на народ вообще: ведь и демократия Руссо была всенародная. Между тем в действительности народная масса была еще целиком погружена всею своею жизнью, всеми своими интересами, чаяниями и болями в готовом к разложению прошлом. И сам Руссо опять-таки сидел телом и душой, следовательно -- и многими из своих "естественных" чувств, там же, в темном прошлом. Ведь по рождению он был далеко не "рабочий": из числа пяти разрядов населения Женевы, он принадлежал к высшему, к "гражданам" (citoyens) или городской аристократии, представители которой одни только могли быть избираемы в правительственный совет "des Magnifiques, Très-honorés et Souverains Seigneurs"31. Он, следовательно, был лишь обнищавший потомок "хорошей фамилии". Впрочем, ведь и вообще пролетариат образовался из обломков и продуктов разложения старых общественных групп.
Ничего нет удивительного, если Руссо прихватил с собою, в составе своих идей и элементы, свойственные мировоззрению этой родной ему по крови части народа, этих "честных буржуа", как называет их Юлия в "Новой Элоизе", прибавляя, что они "образуют, быть может, наиболее достойный уважения разряд населения". Одно можно решительно отрицать в Руссо: какую бы-то ни было духовную близость с теми, так сказать, сливками третьего сословия, которые в лице откупщиков, банкиров и финансистов стремились уже тогда захватить бразды общества и особо покровительствовали "философии". С ними-то и разошелся Руссо, резко порвав с Дидро, Гриммом32 и салоном м-м д'Эпинэ. От этой в современном смысле слова капиталистической буржуазии он безусловно был далек. Его "честные буржуа" были старого, докапиталистического закала, буржуа, сохранявшиеся больше в провинции, в малых городках, поближе к деревням, следовательно и к древней сельскохозяйственной культуре, которая разрушалась от соприкосновения с новой. Эта старинная буржуазия труда и достатка имела своим идеалом не столько денежное накопление, сколько свой дом -- полную чашу вроде хозяйства г. Вольмара, почтенного супруга Юлии. Все идеалы и добродетели здесь клонили к простоте нравов, к чинному, чистому быту, к строгим правилам. Эта-то среда мещанства южнофранцузских провинций и давала (в союзе с мелким сельским хозяйством) главную массу гугенотов XVI и XVII веков, свободомыслящих и упорных в защите старых вольностей республиканцев-федералистов.
Отсюда проистекало у Руссо, наряду с передовыми политическими взглядами, известное предрасположение к платоническому консерватизму -- платоническому, ибо в действительности он совсем отстал от размеренно добродетельных привычек тех гнезд, откуда вылетел, и в поклонении чувству создал слишком опасный для старинной патриархальности элемент. Ведь он сам признавался в своих "Мечтаниях", что "когда его долг и его сердце находятся в противоречии, то долг заранее побежден". Какой же это пуританин и поклонник старины? А между тем все старое, традиционное, коренное в народе казалось ему особо почтенным и "естественным". Его так и тянуло под тень вольного быта полупастушеских племен Швейцарии, где, однако, вряд ли он мог бы найти приют по себе (стоит только вспомнить, как набожные крестьяне долины Валь-де-Травер готовы были побить камнями "еретика"). Вот как идиллически он рисует быт горцев Верхнего Валлиса в письме Сен-Пре к Юлии: "Их бескорыстие было столь полно, что за все время моего путешествия мне не пришлось истратить ни одного патагона (местного экю). В самом деле, на что потратишь деньги в стране, где хозяева не получают стоимости своих издержек (?), а работники -- стоимости своих услуг (?) и где в то же время не встретите ни одного нищего? Впрочем, деньги весьма редки в Верхнем Валлисе, но это оттого, что жители зажиточны: ибо съестные припасы там в изобилии -- при отсутствии вывоза на сторону и излишества в потреблении у себя дома; при этом горец, которому земледельческий труд -- удовольствие, отнюдь не теряет трудолюбия. Если когда-либо у них денег станет больше, они неминуемо обеднеют. Они достаточно мудры, чтобы чувствовать это, и в стране имеются золотые рудники, разработка которых не дозволяется... В отношениях друг с другом они сохраняют ту же простоту: дети, достигшие разумного возраста, равны со своими отцами, слуги садятся за стол вместе с хозяевами; одна и та же свобода царит и в домах, и в республике, и семейство здесь -- образ государства"33.
Можно было бы даже подумать, с точки зрения "историко-филологической критики", развитой в предыдущей главе, что Руссо следовало бы прямо и без разговоров отнести к идеологам натурального хозяйства, к адвокатам зажиточного общинного крестьянства, естественно расположенного к первобытно-коммунистическим воззрениям на собственность ("право первого захвата" у Руссо), к вечевому укладу жизни {Если только страна не подвержена постоянным военным опасностям и в связи с этим не выдвигает власть абсолютного монарха -- как это наблюдается в восточных империях.} и к превращению свойственных их быту отношений в вечно-истинные, т. е. в божественные. Тогда бы действительно поклонник вековечной старины Руссо не далеко бы разошелся с дворянином Толстым, ибо оба жаждали бы одного: того золотого века, откуда пошли одинаково и семейственно-общинные чувства крестьян, и семейственно-родовые чувства дворян. Недаром же самобытные идеи барина Толстого так удивительно совпали с самобытными идеями крестьян-духоборов и многих других русских сектантов вроде признаваемого Толстым тоже за своего "учителя" Сютаева34, с его девизом: "все в табе" (ср. письмо Молочникову, 25 февр. 1909 г.)35.