-- Княгиня, своими словами вы обижаете меня...
-- Прости, если мои слова, Андрей Иванович, тебе обидными показались, и если ты хоть немного жалеешь нас, то помоги нам, Христа ради!.. Земно о том прошу тебя! -- И при этих словах бедная Дарья Михайловна опустилась на колени перед Остерманом, который все более и более входил в доверие к государю и был теперь самым приближенным к нему человеком.
-- Что это, княгиня? Встаньте, встаньте, что вы!.. Если бы было в моей власти оправдать князя Александра Даниловича, или, так сказать, сгладить все его проступки, то я сделал бы это и без ваших поклонов. Но, повторяю, я, к сожалению, ничего не могу сделать для него, ничего, -- холодно проговорил Остерман. -- Простите меня, мне недосуг. Я спешу в верховный совет... меня ожидают, -- добавил он, стараясь освободить из рук Меншиковой свой расшитый золотом кафтан.
-- Так не можешь, не можешь? -- вставая с колен, переспросила Дарья Михайловна. -- Ну и не надо... не надо!.. Я унижалась перед тобою, Андрей Иванович, со слезами умоляла, но ничто не тронуло тебя. Смотри, Андрей Иванович, ведь судьба переменчива, может быть, и ты узнаешь свой черный день, и над тобой напасть разразится, как разразилась она над нами... Ты смеешься теперь над нашей бедой, так посмеются другие над твоей бедой... Прощай! -- И княгиня Меншикова не спеша оставила кабинет Остермана.
"Фу! Что она тут наговорила? Про какой-то "черный день", про какую-то беду намекала... пугала какой-то напастью... Вот вздорная баба!.. Заступаться за Меншикова! Слуга покорный... Я не спеша, а мало-помалу займу его место и буду таким же министром, каким был Меншиков. Повластвовал он, и довольно, теперь моя очередь!" -- рассуждал сам с собою Остерман.
Когда карета княгини Дарьи Михайловны отъехала от подъезда дворца, государь отдал приказ наложить на Меншикова домашний арест и поручил выполнить это генерал-лейтенанту Салтыкову.
-- Меншиков много, много зла наделал моему бедному отцу, и я не могу забыть это, -- сказал он. -- Я не могу терпеть человека, который был злодеем моему отцу и моей бабке, государыне Евдокии Федоровне. Кстати, Андрей Иванович, скоро ли мы в Москву поедем? -- спросил у Остермана император-отрок.
-- Это зависит, государь, от ваших приказаний, как вы повелеть изволите.
-- Питер мне надоел, я хочу в Москву. В Москве лучше. Не правда ли, Ваня? -- обратился государь к своему любимцу, князю Ивану Долгорукову.
-- Где вам хорошо, там и мне не плохо, государь.