-- Уж право, не знаю, бабушка; только я совсем, совсем здорова...
-- Ну и хорошо!., и дай Бог тебе здоровья, царевнушка моя сердечная. Ведь оно тебе ох как надо!.. И о себе-то тебе позаботиться следует, и о братце Петрушеньке. Вишь, ведь он еще юный какой! Ведь возле него ни отца, ни матушки, одна ты для него близкая да старшая, так тебе и сам Господь за ним последить велел. Многому ему еще поучиться надо, и я прошу тебя -- помогай ты ему в этом, смотри, чтобы он наук да церкви Божьей не забывал!
Этот разговор не нравился императору-отроку, он морщился и хмурился. Нотация бабушки быстро подавила в этом еще не уравновешенном юноше чувство родственной привязанности к ней, и он даже отвернулся от царицы-инокини. Да и вообще его мысли были заняты другим: он был еще весь под влиянием вчерашней беседы с Долгоруковым, его волновала близость царевны Елизаветы, которой он действительно увлекался. Он почти не отрывал взгляда от нее, следил за каждым ее движением. Его тяготило это пребывание у бабушки, в ее келье; его тянуло вон отсюда, чтобы опять очутиться в карете рядом с красавицей Елизаветой Петровной и беспрепятственно беседовать с нею.
Это заметила царевна Елизавета Петровна и с улыбкою тихо проговорила:
-- Не пора ли нам, государь?
-- Да, да, и то пора.
-- Куда спешите? Погостите, порадуйте меня, старуху!
-- Меня ждут... мне надо ехать, бабушка! Мы опять к вам скоро приедем, -- произнес император, с живостью ухватившись за предложение царевны.
-- Ох, приедете ли? Буду ждать, буду.
-- Ждите, бабушка... Если вы чем-либо недовольны или чего у вас не хватает, то скажите, и все получите...