"Так писал о тебе, лет тридцать тому назад, один из твоих уроженцев, и все это отчасти уже исполнилось или исполняется с тобой; но все еще прекрасен ты, чудесный край! Светлы и прозрачны как глубокие, огромные чаши, стоят озера твои -- Кандры и Каратыбань. Многоводны и многообильны разнообразными породами рыб твои реки, то быстротекущие по долинам и ущельям между отраслями Уральских гор, то светло и тихо незаметно катящиеся по ковылистым степям твоим, подобно яхонтам, нанизанным на нитку. Чудны эти степные реки, все из бесчисленных глубоких водоемин, соединяющихся узкими и мелкими протоками, в которых только и приметно течение воды". В твоих быстрых родниковых ручьях, прозрачных и холодных как лед, даже в жары знойного лета бегущих под тенью дерев и кустов, живут все породы форелей, изящных по вкусу и красивых по наружности, скоро пропадающих, когда человек начнет касаться нечистыми руками своими к девственным струям их светлых, прозрачных жилищ. Чудесной растительностью блистают твои тучные черноземные, роскошные луга и поля, то белеющие весной молочным цветом вишенника, клубничника и дикого персика, то покрытые летом, как красным сукном, ягодами ароматной полевой клубники и мелкой вишней, зреющей позднее и темнеющей к осени. Обильной жатвой вознаграждается ленивый и невежественный труд пахаря, кое-как и кое-где всковырявшего жалкой сохой или неуклюжим сабаном твою плодоносную почву! Свежи, зелены и могучи стоят твои разнородные черные леса, и рои диких пчел шумно населяют нерукотворные борти твои, занося их душистым липовым медом. И уфимская куница, более всех уважаемая, не перевелась еще в лесистых верховьях рек Уфы и Белой! Мирны и тихи патриархальные первобытные обитатели и хозяева твои, кочевые башкирские племена! Много уменьшились, но еще велики, многочисленны, конские табуны и рогатые и бараньи стада их. Еще по-прежнему, после жестокой, буранной зимы, отощалые, исхудалые, как зимние мухи, башкирцы с первым весенним теплом, с первым подножным кормом, выгоняют на привольные места, наполовину передохшие от голода табуны и стада свои, перетаскиваясь и сами за ними, с женами и детьми... И вы никого не узнаете через две или три недели! Из лошадиных оставов явятся бодрые и неутомимые кони, и уже степной жеребец гордо и строго пасет косяк кобылиц своих, не подпуская к нему ни зверя, ни человека... Раздобрели тощие, зимние стада коров, полны питательной влагой вымя и сосцы их. Но что башкирцу до ароматного коровьего молока; уже поспел живительный кумыс в кобыльих турецках, и все, что может пить, пьет до пьяна целительный, благодатный напиток, и дивно исчезают все недуги голодной зимы и даже старости: полнотой одеваются осунувшиеся лица, румянцем здоровья покрываются бледные, впалые щеки. Но странный и грустный вид представляют покинутые селения! Наскачет иногда на них ничего подобного не видавший, свежий путешественник, и поразится видом опустелой, как будто вымершей деревни. Дико и печально смотрят на него окна разбросанных юрт с белыми трубами, лишенные пузырчатых оконниц, как человеческие лица с вытянутыми глазами... Кое-где лает на привязи сторожевой голодный пес, которого изредка навещает и кормит хозяин, кое-где мяучит одичалая кошка, сама промышляющая себе пищу -- и никого больше, ни одной души человеческой". (стр. 21-24).
Мы не без намерения выбрали именно это место из множества поэтических страниц в "Семейной Хронике и Воспоминаниях". В нем особенно проглядывают характеристические черты рассказа г. Аксакова. Как видно например сквозь этот ряд поэтических представлений, что автору описываемая сторона коротко знакома, что он не только любит, но и знает природу.
Это знание имело, без сомнения, важное влияние на тон его рассказов. Коротко знакомому с неисчерпаемыми богатствами природы, ему не кажутся однообразны ее картины. Оттого-то ничего грустного не оставляют они в душе автора, но возникают в ней светлым, роскошным видением. У г. Аксакова как будто соединяются два способа понимания редко встречаемые вместе: ни одно явление природы не исчезает от зоркого его взгляда, все возбуждает его сочувствие; но прочувствованные им красоты природы он умеет возводить в ясное и светлое сознание. Он любуется, так сказать, каждым деревом, каждой травкой, но цельность картины не исчезает в этих подробностях, которые содействуют только к ее оживлению. Оттого-то ни одна, самая прозаическая подробность не нарушает общего поэтического впечатления. К числу самых живописных описаний принадлежит рассказ о постройке новой мельницы. Труд человека как будто пополняет здесь картину, составляя необходимую его принадлежность.
От "Семейной хроники" автор переходит к собственным своим "Воспоминаниям". К сожалению, он не сообщил нам вполне своих записок. Связный рассказ оканчивается университетской жизнью; затем следуют три отрывка: воспоминания о знакомстве с Шушериным, Шишковым и Державиным. Приемы автора здесь те же, но по самому свойству рассказа, состоящего в последовательной передачи событий, эта часть сочинения, как мы уже сказали, носит отчасти другой характер. Зато, если автор не выводит перед нами полной картины быта, как она отразилась в его сознании, мы выигрываем с другой стороны: сфера действия расширяется. Из среды одного семейства рассказ переходит на более обширную арену, в центр тогдашнего движения, и знакомит нас с некоторыми из замечательных людей эпохи. Мы узнаем лучшие интересы этого времени, обильного добрыми начинаниями, и богатого надеждой; мы видим, как искусство, как литература все более и более приобретают в обществе права гражданства, какое сочувствие уже возбуждают в себе во всех концах России современные двигатели русского просвещения. Многосторонний талант автора нашел здесь широкое поприще. С одинаковым искусством передает он нам и характер целой эпохи и характеры тех лиц, с которыми его сближали его литературные и артистические наклонности.
"Воспоминания" начинаются рассказом о поступлении автора в гимназию. Живо передает он нам и свое и семейное огорчение при этом важном шаге в его детстве, и подробности тогдашнего быта перемешиваются здесь с психологическим анализом детских ощущений. Нелегко еще доставалось просвещение в это время.
Города, представлявшие средства для высшего образования, были редкими маяками на огромном пространстве. В Уфе, правительственном центре огромного края, не было никакого училища, кроме народного, и в нем преподавал только один учитель. Надобно было ехать за четыреста верст в другой губернский город, чтобы доставить ребенку средства более обширного образования; а переезды в это время не были ни легки, ни быстры. По целым десяткам верст не встречалось ни одной деревни; проселочные дороги были зимой простым следом, проложенным несколькими санями; и по таким-то дорогам надобно было ехать, пережидая иногда по двое суток страшные бураны. Трогателен рассказ автора о детском его испуге в виду невидимой участи и заботливом огорчении матери от мысли о скорой и необходимой разлуки. Но стремление к просвещению, с одной стороны, и нежная привязанность, с другой, побеждают эти препятствия, и поступление в гимназию, наконец, решено. Затем следует рассказ о гимназической жизни автора. Здесь он мало еще касается преподавания, но сообщает уже нам несколько любопытных подробностей об управлении учебного ведомства и школьной жизни. Учебная часть гимназии лежала на ее совете, а управление было в руках директора. Для приема учеников не было общих экзаменов в одно определенное время: каждого нового ученика совет поручал экзаменовать особо какому-нибудь учителю. На управлении гимназии лежал какой-то строгий, фискальный характер: было принято за правило, чтоб ни один шаг воспитанника, даже самый невинный, не ускользал от начальнического надзора. Понятно, что такая жизнь не могла не подействовать болезненно на ребенка, воспитанного матерью, в свободе деревенской жизни. Автор рассказывает нам, как школьное стеснение тяжело подействовало на его натуру и развило в нем болезненные припадки. Этот рассказ о детских страданиях чрезвычайно грациозен. Он напоминает нам повести Диккенса и труды одного из молодых русских писателей, приобретшего известность искусством передавать впечатления детства. Нельзя не сочувствовать и горю ребенка, и испугу его матери, решающейся на героический поступок для спасения сына. Глава оканчивается выходом автора из гимназии и возвращением в деревню для излечения от болезни. Возвратясь к любимой им сельской жизни, автор рассказывает нам деревенские забавы своего детства, охоту с ружьем, рыбную ловлю, тихие прогулки. Эти страницы исполнены того же чувства природы, которое мы заметили, говоря о "Семейной хронике". Долгие зимние вечера посвящались чтению, в котором принимали участие все члены семейства. С народными увеселениями автор был мало знаком в своем детстве, и об этом нельзя не пожалеть, читая страницу, посвященную описанию святочных игр. Объясняя, почему ему не удалось в детстве ближе познакомиться с забавами народа, автор говорит, "что мать его была горожанка, а внешнее прикосновение цивилизации всегда развивает какую-то гордость и неуважение к простонародному быту" (стр. 250), от которых несвободны и лучшие даже характеры. В этих словах есть, конечно, своя доля правды, и может быть, относительно самого автора и его семейства они и вполне справедливы; но вообще говоря, они не совсем верны. Есть большая разница в отчуждении от народных обычаев людей прошлого времени и людей современных. Присутствие праздных людей высших сословий могло действительно придавать этим увеселениям не очень чистый характер. Автор сам рассказывает нам о гнусных пиршествах Куролесова посреди его дворовых людей. Да и не даром же и закон, и церковь так восставали против некоторых забав в XVII веке. Тут говорило не одно религиозное чувство: припомним, что в то же время при дворе была уже комедия.
"Год в деревне" хорошо прошел для автора и столь же приятное воспоминание оставляет и для читателя. Следующая глава передает происшествия вторичного поступления автора в гимназию и его ученья. Преподавание несколько изменилось: между учителями появилось несколько новых, с большим образованием, которым гимназия была обязана московскому университету. Из них некоторые были уже настоящими учеными. Автор подробно рассказывает о своих наставниках. Здесь мы находим и объяснение эстетическому развитию автора. Воспитанный умной и нежной матерью среди сельской природы, сделавшей на него столь сильное впечатление, он имел еще счастье находиться под непосредственным руководством человека с замечательным вкусом. Тут же автор говорит нам и о тех книгах, которые он читал вместе с своим воспитателем, и таким образом знакомит нас с кругом писателей, имевших особенное влияние на тогдашнее образование. Кроме этих интересных подробностей, к той же главе относится очень поэтический эпизод, -- о поездке автора в деревню и о свадьбе его тетки. Этот рассказ напоминает "Старосветских помещиков" Гоголя и дышит какой-то тихой прелестью. Глава оканчивается описанием важного события, -- основания К-го университета. Нельзя без особенного чувства читать страницы, посвященные этому предмету. Читателя охватывает то же радостное чувство, которое овладело всем молодым поколением, когда правительство с новым рвением принялось за дело просвещения. Невольно переносишься в эту эпоху благородных стремлений, теплой любви к образованию, юношеского пыла ко всему хорошему. Первое известие о будущем университете было принято с истинным восторгом в гимназии. Все обнимались, поздравляли друг друга и давали обещание в ревностном приготовлении к новому поприщу. Университет был открыт наскоро: места преподавателей заняли старшие учителя гимназии, из которых только немногие были на высоте своего положения; студенты, тоже наскоро приготовленные, были набраны из учеников гимназии; но общее, усердное стремление к просвещению согревало и наставников и учащихся, и пророчило хорошую будущность новому деятелю на поприще добра и науки.
Следующая глава посвящена университетской жизни. Здесь автор повествует о своих первых занятиях театральным искусством и литературой, оставшихся главной страстью его жизни. Рассказ о студенческом театре чрезвычайно интересен: в нем нередко проглядывает верный взгляд на искусство человека, имеющого к нему решительное призвание. Столь же, если не более еще любопытны подробности о литературных занятиях студентов. В них видно, как сильно действовало на молодое поколение направление Карамзина и его последователей. В приложениях к "Воспоминаниям" автор сообщает отрывки из студенческого журнала, за которые будут ему благодарны все любители литературной старины нашей. Впрочем, лично автор мало увлекался Карамзиным, и когда началась литературная борьба между двумя партиями, стал решительно в ряды защитников Шишкова. Такое стремление к самостоятельности в эпоху общего увлечения выказывает способность к самобытному взгляду на литературу и потребность собственного, прочного убеждения.
Рассказом об университете заключаются последовательные записки автора. За ними следуют три отрывка. Судьба сводила г. Аксакова с самыми оригинальными личностями, и в его рассказе они не только не утратили своей оригинальности, но мастерски переданы со всеми их особенностями. Статья о Шушерине есть довольно цельное изображение тогдашнего театрального мира и артистического образования автора. У Шушерина он познакомился с двумя другими актерами, Дмитревским и Яковлевым, из которых один был представителем прежнего театра, а другой в это время мог уже считаться преемников самого Шушерина. Таким образом aвтору удалось познакомиться в лицах почти со всей историей русского театра. Знакомство с Дмитревским, замечательное и само по себе, передано им необыкновенно удачно. Полуразрушившийся Дмитревский упрекает Яковлева в искажении искусства, и вдруг, чтобы подать пример истинно художественной игры, встает с кресел и читает монолог из Отелло... Все природные недостатки, все недостатки старости исчезают. Любовь к искусству оживила на минуту отживающего артиста. Эта сцена передана автором так живо, что читатель как будто при ней присутствует. Столь же прекрасно изображен характер Шушерина, в котором нелицемерная любовь к искусству и верный, теплый взгляд художника странным образом перемешаны с чертами мелочной, желчной и завистливой натуры. Невольно разделяешь досаду автора при виде такой нечистой примеси. Любопытно также видеть, как в это время лучшие драматические артисты должны были бороться с ложным вкусом публики, требовавшим декламаторского, напыщенного тона и неестественной игры вместо настоящего благородного жара. Но природа брала свое, несмотря на псевдоклассические убеждения большинства, и любопытно читать у г. Аксакова, как простая, естественная игра Шушерина увлекала зрителей, не умевших объяснить себе своего увлечения. Рассказ Шушерина о его жизни, переданный нам автором, чрезвычайно интересен. Любопытно видеть, как истинный талант выдвигает этого человека из несвойственной ему сферы и завоевывает ему громкую репутацию. Собственные замечания г. Аксакова о театральном искусстве отличаются верностью взгляда и настоящим художническим тактом. Нельзя не обратить внимания читателя на анализ игры m-lle George, который показывает большой критический талант в авторе. Кроме театральных воспоминаний мы находим в этой статье и литературные: сюда относится рассказ о чтении Гнедича. Статья оканчивается двумя поэтическими страницами о грозе двенадцатого года.
Другая статья говорит о Шишкове. Шишков был, без сомнения, замечательным лицом даже и в блестящем ряду тогдашних государственных людей. Честный и правдивый, он никогда не отступал от своего убеждения и был стоек до упрямства. По счастливому выражению автора, "Шишков без всякого унижения мог поклониться в ноги своему природному царю; но стоя на колеиах он говорил: не делай этого, государь, это нехорошо" (стр. 515). В эпоху движения по преимуществу нельзя было его не заметить, и мы видим, что его служба отечеству была самая разнообразная, часто полезная и всегда безукоризненная. Ученый адмирал, он был потом государственным секретарем, писал знаменитые манифесты двенадцатого года, а потом был президентом академии, благонамеренным министром просвещения, всегда готовым протянуть руку всему хорошему. Пушкин мог с полным правом сказать о нем слова, взятые автором вместо эпиграфа: