"Сей старец дорог нам. Он блещет средь народа
Священной памятью двенадцатого года".
С таким же честным, прекрасным характером являлся Шишков и в частной жизни. Его ребяческая наивность, его доверие к людям и горячая, любящая душа невольно привлекали к нему всех бывших с ним в сношениях, и автор свято сохранил свою к нему привязанность. Знакомство его с Шишковым началось самым оригинальным образом и скоро превратилось в дружескую короткость. Уже с первого раза Шишков высказал ему изустно свое литературное направление, читая и разбирая перед ним новую поэму князя Шихматова. Вспомним, что еще в университете автор сочувствовал деятельности Шишкова: попятно, что личные с ним беседы развили и укрепили такое воззрение на литературу. Но он, однако, не подчинился безусловно этому влиянию и часто потом узнавал свои изустные выражения Шишкову в его печатных произведениях. Находясь в частых и постоянных с ним сношениях, он коротко узнал его образ мыслей, его привычки и обычный круг друзей и посетителей. Таким образом, он мог нам сообщить любопытные подробности и о самом Шишкове и о его направлении. Статья г. Аксакова есть важный материал и для историка литературы, и для биографа.
Шишкова называли славянофилом. Это имя было исключительно усвоено ему и его последователям до тех пор, пока не появилось другое направление, окрещенное тем же названием, но имеющее с ним общего только историческую преемственность и некоторые внешние признаки. Автор справедливо замечает, что это название более идет к Шпшкову, чем к нынешней школе. Славянофильство Шишкова не касалось никаких общественных вопросов и не было связано ни с каким особенным взглядом ни на историю вообще, ни на русскую историю в особенности. Это было направление исключительно литературное и даже можно сказать, чисто филологическое. В литературе оно восставало против галлицизмов, в обществе против употребления французского языка и следования иностранным модам. "Этими, так сказать литературными и внешними условиями, -- говорит г. Аксаков, -- ограничивалось все направление. Шишков и его последователи горячо восставали против нововведений тогдашнего времени, а все введенное прежде, от реформы Петра I до появления Карамзина, признавали русским". "Век Екатерины, перед которым они благоговели, прибавляет он далее, считался у них не только русским, но даже русской стариной" (стр. 463). Такая оценка совершенно справедлива. Направление Шишкова было чисто внешнее; оно не касалось, ни существенных основ жизни, ни оснований искусства; а потому и не могло стоять в разрыве ни с коренными явлениями общественного быта, ни тем менее с каким-либо важным историческим направлением. Поэтому нам непонятно, как может автор говорить в конце отрывка, что "Шишков открыл глаза Карамзину на вредные последствия его нововведений в русское слово", и приписывать ему вообще важное значение в историческом ходе нашей литературы. Такое внешнее направление не могло быть обильно результатами. Г. Аксаков основывается на словах Карамзина, сказанных ему лично, "что у Александра Семеныча много гнева; много желчи, много личной к нему враждебности, а потому много и несправедливого, но есть много и правды" (стр. 515). Но эти слова ничего не доказывают. Шишков мог быть иногда и прав, но язык Карамзина окреп и возмужал все-таки не под влиянием этой критики: ему помогло выбраться на настоящую дорогу близкое знакомство с русскими историческими памятниками, которые внесли живую народную стихию в его художественное слово. Это можно доказать исторически. По нашему мнению, направление Шишкова было лишено серьезного содержания: оно не стремилось к самознанию ни в жизни, ни в слове и, тем менее, к народной исключительности. Как мы понимаем это дело, Шишков, в качестве общественного деятеля, принадлежал к числу тех честных людей, которые, сознавая вполне нравственное значение великого переворота, скорбели духом при виде, как их современники искажали благодетельное движение, усвоив себе одну его внешнюю сторону. В этом случае он разделяет направление фон Визнна, с той разницей, что фон Визиным вопрос был поставлен и шире, и глубже. В литературе Шишков был старовером. Он принадлежал к числу тех писателей, которых быстрое движение, возбужденное Карамзиным, оставило назади. Не чувствуя в себе довольно силы, чтоб принять участие в литературном преобразовании, они стали к нему в враждебное отношение и ратовали за чистоту русского языка, не понимая хорошенько дела. Известно, что Шишков, употребляя славянские слова и выражения, сам нередко делал галлицизмы; а как были приготовлены к своему делу его последователи, тому мы находим забавный пример у самого г. Аксакова: один из последователей Шишкова до того увлекся его "Рассуждением о старом и новом слоге", что надписал на своем экземпляре: "Mon Evangile" (стр. 480). Не забудем, что как сам Шишков, так и большая часть его последователей были дилетантами в литературе. К Шишкову примкнули многие бездарные писатели, противодействовавшие новой школе не одними литературными средствами, и этим объясняется ожесточенная борьба. Сколько мы знаем, честное имя самого Шишкова не разделяло тех нареканий, которые падали на его сотрудников; но так как в истории литературы оно тесно связано с ними, то мы все таки благодарны автору за восстановление его чистой памяти. Прибавим,что некоторое пристрастие к главе прежних славянофилов не помешало ему прекрасно очертить не только его личный характер, но и вообще литературные отношения того времени.
Последний отрывок передает нам знакомство автора с Державиным. Г. Аксаков не застал уже Державина в полном блеске его могучего таланта. Он видел его, когда знаменитый поэт уже пережил свое великое дарование и ребячески тешился сочинением трагедий и комедий, к которым не имел никакого призвания. Тем не менее, чрезвычайно интересны сношения автора с певцом Екатерины. Еще вспыхивал по временам священный огонь в угасающем поэте; его поэтическая натура еще сохраняла свою впечатлительность...
"Державин был так деликатен, что не заставил меня сей час читать, хотя ему очень этого хотелось, как он сам впоследствии, смеясь, мне признавался. Он завел со мной довольно длинный разговор об Оренбургском крае, о тамошней природе, о Казани,о гимназии, университете и на этот раз заставлял уже больше говорить меня, а сам внимательно слушал. Я говорил без запинки, с одушевлением, и несколько раз наводил разговор на стихи и наконец, как-то некстати, прочел несколько его стихов из стихотворения "Арфа", где он обращается к Казани:
О колыбель моих первоначальных дней,
Невинности моей и юности обитель!
Когда я освежусь опять твоей зарей
И твой по-прежнему всегдашний буду житель?