И вотъ закладываются крытыя сани парой, гусемъ; Иванъ Васильевичъ садится кучеромъ, а комнатный мальчикъ съ торчащими волосами, Мишка Кукишъ -- лакеемъ. Олёна, я съ братьями садимся въ сани. Ѣдемъ и пріѣзжаемъ къ небольшому барскому дому. На крыльцѣ встрѣчаетъ насъ маленькая старушка, обнимаетъ, цалуетъ. Введя въ комнату, раздѣвши и обогрѣвши, сейчасъ сажаютъ насъ за столъ, уставленный блинками, пирожками всѣхъ возможныхъ сортовъ. Затѣмъ начинаются подарки: одному даетъ, напримѣръ, колоду картъ, другому нитокъ десятокъ разноцвѣтнаго бисеру; тому сниметъ со стѣны генерала Платова на конѣ, другому коробочку отъ лекарства, одному Соломона для гаданья, другому шнурочекъ разноцвѣтный играть въ лошади. А время идетъ. Вотъ уже и сумракъ ложится на бѣлое поле, вотъ и звѣзда сверкнула на холодномъ небѣ, другая, третья и темная ночь легла на природу. Опять кормленіе. Передъ отъѣздомъ опять гостинцы, всѣмъ достается по серебряному гривенничку, потомъ сушеной малины, черники и даже каленаго гороху. Съ набитыми желудками, съ большими узлами, благословлённые и перекрещённые пускаемся въ путь. Мишка сидитъ на козлахъ и всю дорогу что-то ѣстъ, вынимая изъ-за пазухи и изъ кармановъ. Вотъ Куребринскій оврагъ, возлѣ котораго ѣхать такъ страшно: дорога идетъ у самаго края и каждую минуту кажется, что сани туда валятся; вотъ лѣсъ -- въ немъ, говорятъ, водится нечистая сила -- страшно! за черными елками будто кто-то стоитъ; лѣсъ съ бѣлыми отъ снѣга лапами точно хочетъ вытащить насъ изъ саней -- то надвинется къ дорогѣ, то отбѣжитъ; вотъ опять поле -- бѣлая снѣговая равнина лежитъ на огромномъ пространствѣ и вдали только Мотыкинскій курганъ неподвижно и сердито стоитъ среди поля; туда и смотрѣть страшно: тутъ зарытъ кладъ и злые духи его стерегутъ, по ночамъ тамъ теплится свѣчка, да и теперь теплится -- точно теплится -- страшно -- самъ Иванъ погналъ лошадей быстрѣе, мы зажали глаза, но свѣчка видна была и сквозь закрытые глаза. Пріѣзжали поздно ночью. Лампада горѣла передъ кивотомъ, печка нѣжно, мягко нагрѣла комнату, глаза слипались, печка тоже спала и синіе ея цвѣточки, кажется, качались.
-- А Маша гдѣ? спрашивали мы, желая подѣлиться съ нею гостинцами.
-- Спитъ, батюшка, отвѣчаетъ нянька, раздѣвая и укладывая насъ въ постель.
Маша дѣйствительно спала въ сосѣдней дѣвичей, куда выходила наша же печка, но тамъ было особое топливо.
Дѣтство веселое -- дѣтскія грёзы.
Только васъ вспомнишь -- улыбка и слезы.
Да, чистые годы, но за то какъ скоро они минуются! какъ скоро жизнь начинаетъ вносить въ нихъ то, отчего тускнѣетъ ихъ свѣтлый, ясный горизонтъ! Насъ отвезли въ губернскую гимназію -- и какъ все перемѣнилось! Въ первый же день, какъ только явился я въ классъ, меня оттаскалъ за волосы, неизвѣстно за что, какой-то гимназистъ, который былъ втрое выше меня ростомъ: это, какъ оказалось впослѣдствіи, былъ Ѳедоръ, или какъ его называли учителя, Ѳедька Костаревъ -- малый лѣтъ двадцати, кривой, басистый и бичъ всего класса. Началась наука. Явилась прежде всего Грамматика Цумита, съ ея правилами и исключеніями, съ склоненіями и глаголами. Учитель латинскаго языка былъ существо какое-то циклопическое. Мнѣ почему-то представлялось, что онъ жилъ гдѣ-то въ темномъ мѣстѣ, даже подъ землей, потому что онъ являлся всегда съ заспанными глазами и едва смотрѣлъ на свѣтъ. Это былъ мужчина высокаго роста съ грубыми, мужиковатыми чертами лица, съ большимъ всклокоченнымъ хохломъ волосъ на лбу, вѣчно наморщенными бровями и съ голосомъ, подобнымъ трубѣ. Онъ отлично давалъ прозвища гимназистамъ, за то и самъ извѣстенъ былъ у всѣхъ подъ именемъ Дурилы.
-- Ну ты, чортъ Буба, къ доскѣ, крикнетъ, бывши, Дурило своимъ басистымъ голосомъ. Буба выходилъ къ доскѣ. Это былъ гимназистъ тоже лѣтъ восемнадцати, рябой и съ такими огромными курчавыми волосами, что одинъ гимназистъ жаловался разъ на него инспектору, чтобы тотъ приказалъ ему остричься, "потому что возлѣ него сидѣть нельзя, волосы больно велики". Буба говорилъ рѣдко, да и то едва можно было понять, потому что только и слышно было бу, бу, бу. Оттого Дурило и прозвалъ его Бубой.
-- Ну ты, Назонъ, выходи, продолжалъ учитеіь. Назонъ былъ бѣлый, вялый и совершенно бездарный гимназистъ, у котораго былъ огромный носъ. Первое, бывало, удовольствіе учениковъ водить Назона за носъ по всему классу. Назонъ этому совершенно покорялся, отчего носъ у него чуть не съ каждымъ днемъ увеличивался.
Для меня учитель латинскаго языка былъ ужасенъ, а самый латинскій языкъ непостижимъ. Все, что я зазубривалъ дома, перевертывалось въ головѣ въ классѣ на страшныхъ урокахъ. Дрожа отъ страха, я чуть не со слезами вспоминалъ уединенную комнату и думалъ: о, печка, еслибъ ты видѣла!