Но истинная пытка для насъ были уроки изъ всеобщей исторіи. Надо вамъ сказать, что преподаватель исторіи, Петръ Михайловичъ Крестовоздвиженскій, принадлежалъ совсѣмъ не къ старому поколѣнію, къ которому принадлежалъ, напримѣръ, чистѣйшей породы бурсакъ Дурило; Крестовоздвиженскій былъ тоже бурсакъ, но только поновѣе; онъ понюхалъ науки въ Петербургѣ, онъ послушалъ нѣмца-профессора, у котораго много было знаній, учености, но совсѣмъ не было профессорскаго таланта; вотъ пріѣхалъ къ намъ Крестовоздвиженскій и началъ по модному читать лекціи, т. е. сначала съ часъ разсказывалъ самъ, а потомъ выдавалъ разсказанное въ рукописи, съ которой мы всѣ и списывали. Такимъ образомъ, къ необъятному моему удивленію, Петръ Михайловичъ увлекательнѣйшую изъ наукъ, какова исторія, довелъ до того, что классы его, даже сама исторія, а въ особенности его записки внушали положительное отвращеніе. Сухой, болѣзненный, бездарный, раздражительный, картавый, онъ монотонною своею рѣчью доводилъ обыкновенно классъ до того, что было тошно. Спать было нельзя, потому что увидитъ, слушать невозможно -- потому что въ разсказѣ не было болѣе ничего какъ безпрестанныя заиканья, картавленья, перескакиванья отъ одного къ другому, отъ послѣдующаго къ предъидущему, наконецъ совершенное непониманіе науки. Каково было положеніе господина, котораго, бывало, Петръ Михайловичъ, послѣ своего завыванья могильнымъ голосомъ, вызоветъ къ каѳедрѣ и заставитъ повторить разсказанное.
-- Господинъ Сапожковъ, скажетъ, бывало, Петръ Михайловичъ, посмотрѣвъ въ списокъ учениковъ.
Медленно и лѣниво поднимается изъ-среди со скамейки красный, курносый съ рыжими волосами дѣтина. Любимымъ его занятіемъ было слесарное искусство; онъ могъ отлично починять замки, гайки у рамъ, дверныя ручки, даже ружья.
-- Повторите, говорилъ Петръ Михайловичъ Сапожкову.
Сапожковъ, разумѣется, ничего не слыхалъ. Онъ стоялъ молча, пыхтѣлъ, переминался съ ноги на ногу и краснѣлъ еще болѣе. Крестовоздвиженскій молчалъ долго; онъ зналъ, что этимъ невыразимо терзалъ жертву.
-- Вы слышали, что я говорилъ?
-- Слышалъ, отвѣчаетъ Сапожковъ.
-- Ну, такъ отвѣчайте.
Опять пыхтитъ Сапожковъ; Петръ Михайловичъ опять молчитъ долго; Сапожковъ краснѣетъ еще болѣе; наконецъ прошибаетъ его потъ. Петръ Михайловичъ спрашиваетъ:
-- О чемъ я читалъ?