-- Лютеранская.
-- У васъ десять нулей сряду! бѣшено вскрикиваетъ наконецъ учитель, покраснѣвъ до ушей.
"Слава-богу", думаетъ про себя Сапожковъ, воротя лицо въ сторону: "теперь скоро кончится." И дѣйствительно, Сапожковъ скоро отправляется на мѣсто. Послѣ него молчитъ другой, третій и такъ далѣе.
Но гдѣ есть люди, тамъ есть хорошіе люди; воспоминаніе мое съ глубочайшею любовью останавливается на одномъ прекрасномъ образѣ, хотя и принадлежащемъ къ тому же міру, который сейчасъ описали. Я говорю объ учителѣ рисованія. Это былъ маленькій, весь лысый, старичокъ съ добрѣйшимъ лицомъ. Если у описанныхъ нами педагоговъ мы были жертвами своихъ учителей, то почтенный учитель рисованія былъ истинная жертва учениковъ. Изъ тридцати-сорока человѣкъ въ классѣ едва-ли рисовали пятеро; прочіе разговаривали, читали, расхаживали, дрались иной разъ, а добрѣйшій старичокъ сидитъ, бывало, за столомъ и поправляетъ рисунокъ, то-есть какъ поправляетъ! просто рисуетъ самъ. И что это былъ за карандашъ! мягкій, теплый, поэтическій. Въ это же время онъ разсказывалъ о своей незабвенной академіи, о Брюлловѣ, о Егоровѣ, о многихъ другихъ. Разъ какъ-то мнѣ удалось достать срисовать гравюру Volpato -- "Аѳинская школа". Вовсе не понимая, какое значеніе имѣетъ эта гравюра, я понесъ ее къ учителю, чтобы попросить совѣта -- можно ли рисовать съ нея. Старикъ взглянулъ, положилъ ее передъ собою на столъ, да такъ и просидѣлъ передъ гравюрою весь классъ. Онъ былъ въ истинномъ восторгѣ. Тутъ-то я узналъ, что подлинная гравюра Вольпато -- современника и, кажется, друга Рафаэля -- истинная рѣдкость, что въ аѳинской школѣ изображены все историческія лица, великіе ученые, художники, поэты, начиная отъ Сократа до самого Вольпато и Рафаэля. Съ какою любовью онъ объяснялъ красоту и мудрость рафаэлевскаго рисунка, естественность, разнообразіе и прелесть его фигуръ, изящество и свободу драпировки. Никогда, ни прежде ни послѣ, я не слыхивалъ такого страстнаго и такого вразумительнаго слова о великомъ живописцѣ. Вотъ этотъ-то карандашъ учителя, его теплыя воспоминанія и разсказы о художественныхъ дѣятеляхъ и внушали нѣкоторымъ истинную любовь къ искусству. Бывало, богъ-знаетъ, что нарисуешь вмѣсто головы человѣческой, а возьмешь ее изъ-подъ карандаша учителя -- живою, дышущею. Это былъ младенецъ-старикъ, чистый сердцемъ -- настоящій художникъ.
Въ то время въ гимназіяхъ были еще классы послѣобѣденные. Оттого въ морозы, а иногда и лѣтомъ, по дальности квартиры, уходили въ гимназію на весь день, съ обѣдомъ -- какъ говорилось тогда. Вотъ эти-то антракты и представляли иной разъ по истинѣ изумительнѣйшую картину. Въ началѣ, когда народу было мало и желудки неудовлетворены, такъ было тихо и спокойно. Эти минуты для меня были лучшими во все учебное время. Не было ни Костарева, ни воплей Дурилы. Можно было и заняться и почитать; но когда народу мало по малу находило, поднимался такой гвалтъ, что ужасъ. Какой нибудь Неѣвшинъ, маленькій, карявый, избалованный мальчишка, насядетъ на малютку-гимназиста и тормошитъ его всячески; повалитъ, напримѣръ, навзничъ на полъ, сядетъ на него верхомъ, да и щелкаетъ въ носъ; тотъ, разумѣется, пищитъ, кричитъ, а этому любо: публика смотритъ, защитить не смѣетъ, потому что всякій боится попасть въ лапки къ Неѣвшину. Разъ, въ іюнѣ мѣсяцѣ, случилась по истинѣ поразительная исторія. Народу собралось уже много, Назона водили за носъ. Неѣвшинъ ѣздилъ на закрошкахъ Бычатина. Тамъ дрались, здѣсь спорили, при чемъ одинъ гимназистъ показывалъ другому кукишъ. Надо сказать, что классъ нашъ выходилъ окнами, которыя были очень невысоко отъ земли, на улику. По улицѣ ходилъ козелъ, который былъ очень друженъ съ нами, ибо мы изъ окошка, во время обѣда, всегда кормили его хлѣбомъ. Въ такомъ случаѣ козелъ взбирался передними потами на стѣну, уставлялъ голову прямо въ окно и бралъ изъ рукъ подаяніе. Какъ на грѣхъ случилось и въ этотъ разъ заглянуть козлу въ окно: поѣсть ли ему захотѣлось, или просто желалъ посмотрѣть, что тамъ за гвалтъ происходитъ. Не прошло мгновенія, какъ подлетѣлъ къ козлу Ѳедька, и втащилъ козла въ классъ. Неѣвшинъ въ то же мгновеніе взмостился верхомъ на козла; Костаревъ и Таранигинъ потащили козла за рога по классу, и пошла потѣха. Восторгъ овладѣлъ собраніемъ. Съ крикомъ, съ хохотомъ, въ припрыжку всѣ толпились вокругъ козла, подхлестывая его сзади, толкая въ бока и т. п. Но вообразите изумленіе публики: когда упоеніе ея не знало предѣловъ и мы ничего не видѣли вокругъ, какъ только козла и всадника, вдругъ у самой каѳедры, лицомъ къ лицу, встрѣтили заспанную, мрачную и свирѣпую физіономію Дурилы. Въ мгновеніе ока все превратилось въ гробовую тишину. Неѣвшинъ слетѣлъ съ козла, Костаревъ и Тарапыгинъ выпустили изъ рукъ козлиные рога, и козелъ, почувствовавъ свободу, началъ прыгать и лягаться. Дурило долго стоялъ молча, ероша хохолъ; это означало, что онъ разразится сейчасъ бурей. Дѣйствительно, онъ крикнулъ рѣзкимъ своимъ басомъ:
-- Ѳедька, чортъ, вытащи козла вонъ!
Началось вытаскиваніе козла вонъ, а затѣмъ разборка и проданіе виновныхъ суду и наказанію. Помню, что утомленный всѣми этими сценами и, наконецъ, пораженный грознымъ видомъ учителя, я не выдержалъ, потихоньку выбрался изъ класса, бѣжалъ домой и неизвѣстно отъ кого спрятался за полѣнницу, гдѣ и просидѣлъ до вечера.
Само собою разумѣется, что лучшія мгновенія этого времени были мечты, воспоминанія о той, чьи голубые глаза нѣжно слѣдили за нами и вдалекѣ. Со слезами читались и перечитывались эти золотыя письма, посредствомъ которыхъ материнское вдохновеніе умѣло позлащать и этотъ непривѣтный бытъ! Что наша печка? Что наше поле? Яровымъ или оржанымъ поле засѣяно? Не вырублены ли эти зеленые кусты, которые росли прямо противъ нашего окна? Вотъ приблизилось уже незабвенное время. Близко было къ петрову дню: подвигалось время къ вакаціи. Дни ужь казались годами, часы считались. Вотъ, наконецъ, и классы кончились, а знакомой брички съ кучеромъ Иваномъ все нѣтъ. Я еще кой-какъ владѣлъ собою, а братъ мой, который нетолько не приходилъ въ отчаяніе отъ гимназическаго террора, но даже совершенно сжился съ нимъ, братъ приходилъ въ уныніе. Онъ просыпался разъ пять ночью и смотрѣлъ, не пріѣхали ли лошади. Наконецъ одинъ разъ я проснулся утромъ -- кровать брата пуста. Я понялъ! Смотрю, на дворѣ бричка, лошади жуютъ сѣно, Иванъ Васильевичъ сидитъ съ братомъ, возлѣ брички, въ тѣни, и любезно разговариваютъ о деревенскихъ новостяхъ. О, время, время...
Съ самаго ранняго дѣтства мнѣ всегда нравился знойный блескъ жаркаго лѣтняго дня. Въ то время, какъ всѣ прятались отъ жары въ комнаты, въ тѣнь деревьевъ, въ рѣчныя воды, я любилъ бродить по окрестнымъ полямъ, подъ кровомъ раскаленнаго неба. Какая бездна свѣту! Какая благодатная, неутомляющая теплота. А поле! прислушайтесь: не видно живой души на немъ, а между тѣмъ все звучитъ вокругъ. Вверху звенитъ жаворонокъ, въ травѣ крикъ кузнечика, трескъ стрекозы, зловѣщее пѣнье пчелы, шелестъ ящерицы, словомъ -- звуки мильйоновъ существъ живыхъ, веселыхъ. Поле, какъ роскошная красавица, покоится въ цвѣтахъ и свѣтлыхъ водахъ, подъ взглядами лучезарпаго неба. Какъ пріятно бывало уединиться потомъ въ прохладную сѣнь нашей комнаты, гдѣ стояла та же неизмѣнная печка и висѣлъ тотъ же курносый господинъ. Въ комнатѣ, однакожъ, появился новый предметъ, овладѣвшій всею моею нѣжностью: это -- огромный сундукъ, обитый желѣзными, продолговатыми, крестъ на крестъ переложенными, планками. Онъ былъ, вѣроятно, когда-то краснаго цвѣта; но теперь отъ времени сталъ какой-то бурый; вообще на видъ онъ былъ угрюмаго характера; напереди былъ огромный внутренній замокъ, безъ ключа; по бокамъ толстыя желѣзныя скобки, за которыя его носили; но дороже всего для меня было его содержаніе. Какая радость, бывало, сѣсть возлѣ толстаго сундука и поднять тяжелую крышку. Затхлый запахъ прежде всего поражалъ обоняніе. Вотъ первый бросается въ глаза огромный фоліантъ, въ черномъ кожаномъ переплетѣ "Регламентъ" Петра І-го -- ну его въ сторону; стоитъ только взглянуть на портретъ -- огромный, сильный мужчина въ латахъ, опершись на пушку. За нимъ "Степенныя книги" -- ихъ тоже въ сторону. Вотъ пять томовъ in-quarto Ломоносова -- ну, тутъ читалось многое, даже всѣ примѣры изъ его грамматики, а въ особенности:
Не право о вещахъ тѣ думаютъ, Шуваловъ...