-- Что, встали ужь развѣ?
-- Встали-съ.
-- Въ столовой чай пьютъ? спросилъ Озеровъ.
-- Нѣтъ-съ. Маменька приказала подать чай къ себѣ. Вамъ пришлютъ въ столовую.
Отъ усталости всѣ проснулись поздно. Чай былъ поданъ, но дамы еще были не одѣты и пили чай однѣ; мужчинамъ же, т. е. Ѳокѣ Данилычу и Озерову, подали въ столовую.
Напившись чаю, Озеровъ ушелъ въ свою комнату и сталъ читать; но разъ десять начиналъ снова одну и ту же страницу. Мысли такъ и вертѣлись у него въ головѣ: "Нехорошо, нехорошо пользоваться довѣренностью и неопытностью сироты, подруги дѣтства. Ай, дурно!" И Николай Михайловичъ бросилъ даже книгу. Въ комнатѣ становилось душно. Онъ вышелъ въ садъ. "Однако, что же я сдѣлалъ? Вѣдь она мнѣ почти сестра. И какая она добрая, нѣжная, ангелъ... Даже тѣни упрека не было". И онъ смотрѣлъ на окно комнаты, гдѣ она обыкновенно спала, когда оставалась въ Демидовѣ. Теперь это окно было завѣшено сторою. "Разумѣется, продолжать подобныя глупости нельзя. Она -- милая и добрая дѣвушка, но, къ сожалѣнію... Проказница! вчера спрашиваетъ: кто сочинилъ "Капитанскую Дочку?"
Когда Анфиса Николаевна здоровалась съ сыномъ, то, взглянувъ на озабоченный видъ его, невольно спросила:
-- Что ты, Коля, здоровъ ли?
-- Слава-богу, отвѣчалъ тотъ, цалуя руку ея и кланяясь толстой старухѣ; обѣ онѣ вмѣстѣ съ Ѳокой Данилычемъ выходили въ садъ. За ними несли стулья, подушки и столъ. Все это было разставлено на лужку, подъ густою тѣнью липъ.
-- Что имъ дѣлается, мать моя! отвѣтила Быкова.-- Молодое дѣло! Здравствуй, батюшка, Николай Михайлычъ. Что это вы насъ-то не пришибете? Хоть бы на омутѣ перетопили. Охъ! только небо коптимъ, себѣ и другимъ надоѣли... Аришка!