-- Будутъ, матушка, жить, какъ птички въ гнѣздышкѣ. Имъ и ручекъ-то шевелить не придется. Матка все управитъ и шелохнуться имъ не дастъ; у нея вѣдь даромъ, что одинъ глазокъ, а зорокъ. Ну, да вѣдь и ты... умкомъ-то не обидѣлъ Богъ -- будешь смотрѣть какъ клохта за цыплятами; а мало двухъ матокъ, такъ вотъ еще есть и третья; хоть ума не нажила, а про черный день не брезгуй.
Анфиса Николаевна, вся въ слезахъ, обняла Быкову, и потомъ, успокоившись отъ волненія, опять спросила:
-- Что же это за война такая? Съ кѣмъ, за что?
-- Сказывалъ мнѣ попъ, да я не поняла хорошенько: глупъ вѣдь больно. Ѣздилъ онъ въ городъ, къ благочинному; встрѣтился въ Погребьѣ съ Данилкомъ -- вотъ что секретарь въ опекѣ -- тотъ чу ему все и разсказывалъ. Турокъ, что ли, опять не повинуется; нашихъ чу мучить сталъ. Государь и послалъ къ нему посла, чтобы тотъ рѣшилъ разомъ: тотъ и рѣшилъ.
-- Ну, что же? что жь?
-- Эхъ, мать моя, вѣдь я не попъ: какъ тебѣ стану разсказывать! Ну, чу война будетъ -- вотъ и все. Персіянина пойдутъ воевать.
Мать дѣйствительно глубоко задумалась; потомъ, какъ будто спохватившись, сказала:
-- Вотъ что, милая Лукерья Степановна, мы съ вами все это вдвоемъ уладили, а главное-то и забыли: какъ они? есть ли склонность въ Варинькѣ? Какъ Ѳедосья Васильевна?
-- Ну кривая-то ризу смоленской божіей матери обѣщалась, лишь бы это свершилось, а Варя... да мать моя! Николинька развѣ ей чета? Ей эдакого жениха во снѣ не видать! Есть ли склонность! Давай-ко я со всего уѣзда соберу дѣвокъ-то, да поставлю Николиньку: такъ небось у всѣхъ будетъ склонность.
Сердце Анфисы Николаевны билось отъ восторга. Она обнимала свою собесѣдницу со всею горячностію материнскаго сердца и вся въ слезахъ бросилась въ кресло.