-- Ну! такъ, благословясь, Анфисушка, и приступимъ къ дѣлу; по старинному, по прародительскому. Аришка! вскричала громко Бычиха, и обѣ перекрестились.
Хромая дѣвка показалась въ дверяхъ.
-- Поди въ Ждановку, позови сюда Ѳедосью Васильевну съ дочкой: матка, молъ, крестная пріѣхала, такъ пришли бы.
Дѣвка ушла. Анфиса Николаевна остановила Бычиху.
-- Послушайте, Лукерья Степановна, надо бы сперва поговорить съ Колей.
-- Да что съ нимъ говорить-то? Онъ и теперь, чай, сидитъ у Вари да ручки у нея цалуетъ; они, матка моя, поскорѣй твоего поговорили, порѣшили чу дѣло-то безъ насъ.
Озерова задумалась; Бычиха продолжала:
-- А въ старину, душа моя, такъ дѣлалось: соберутся старики, да, помолясь Богу, и поразсудятъ обстоятельно да благочестно. Потомъ дѣткамъ-то и назначутъ. Розни между родителями и дѣтьми не было; такъ и жили себѣ любо-дорого.
У Ѳедосьи Васильевны ноги задрожали, когда Арина объяснила ей приглашеніе. Наскоро собрала она Варю и отправилась въ Демидово. Послѣ чаю старухи остались однѣ, а Варю послали въ садъ погулять съ дѣтьми.
Николая Михайловича опять не было дома. Варя неизвѣстнымъ, но существующимъ въ человѣкѣ вѣдѣніемъ, знала, что тамъ, въ этой небольшой комнатѣ, окна которой выходятъ въ садъ, рѣшается ея судьба. Она бѣжала но саду, не видя ничего. Сердце ея билось сильно, духъ занимался. Черезъ часъ матушка ея стала собираться домой и кликнула Варю. Дорогой Ѳедосья Васильевна шла такъ скоро, что Варя едва поспѣвала за ней. Ни та, ни другая не могли начать разговора; Варя просто по смертельной робости, мать -- потому, что Бычиха настрого ей запретила говорить Варѣ о ихъ рѣшеніи до времени. Тѣмъ не менѣе, мать, придя домой, крѣпко обняла Варю, а Варя заплакала. Мать и дочь, конечно, поняли другъ друга. Варя горячо молилась въ своей комнатѣ и долго не могла уснуть: душу ея наполняло какое-то странное чувство, смѣшанное изъ страха и невыразимаго блаженства.