-- О, ну тебя къ чорту, шутъ гороховый!.. Выдумаетъ же!
-- Чего "выдумаетъ"? Не "выдумаетъ", а вѣрно,-- никогда меньше двугривеннаго! Это ужъ дѣло испытанное. А ежели полный развертъ себѣ дашь, да побольше горечи подпустишь,-- ну, иной разъ и цѣлый полтинникъ заиграетъ. Господа, братъ ты мой, съ перчикомъ любятъ, съ горчичкой, съ гвоздичкой... Не даромъ я въ поварахъ-то былъ, вкусы ихніе хорошо знаю!..
-- Да будетъ тебѣ...-- задыхаясь отъ смѣха, говорилъ молодой человѣкъ.
Профессоръ смотрѣлъ на нихъ, и лицо его становилось все темнѣе и темнѣе...
-- И вы... не устали такъ жить? -- спросилъ онъ вдругъ серьезно и печально.
Товарищи разомъ перестали смѣяться. Юноша быстро взглянулъ на профессора и весь насторожился, а Буреломовъ принялъ видъ вызывающій и оскорбленный.
-- То есть... Какъ это "устали"? Въ какомъ смыслѣ?-- спросилъ онъ съ недоброю усмѣшкой.
-- Да вѣдь это же не жизнь, а... обида! Сплошная обида -- и боль!.. -- проговорилъ профессоръ со вздохомъ, похожимъ на стонъ.
Юноша вздрогнулъ и опустилъ голову; у Буреломова съ губъ сбѣжала улыбка, и лицо у него вдругъ стало простое, доброе и немножко растерянное. Нѣсколько минутъ всѣ они молчали, и въ этой внезапной тишинѣ слышно было, какъ за окномъ кто-то горько и безнадежно плачетъ.
-- Дождь... -- проговорилъ, наконецъ, молодой человѣкъ вполголоса.