-- Да...-- также тихо сказалъ Буреломовъ и передернулъ плечами.-- Здорово бы насъ съ тобой прохватило тамъ...
Они оба посмотрѣли на профессора, а Буреломовъ вдругъ заговорилъ горячо и поспѣшно:
-- Боль и обида?.. Совершенно вѣрно-съ!.. И больно, и обидно. Мы это очень хорошо чувствуемъ и понимаемъ... И ежели сами надъ собой смѣемся, то это, можетъ быть, для того-съ, чтобы не плакать... Эхъ, господинъ! -- воскликнулъ онъ съ укоризной и поднялся во весь ростъ, какъ медвѣдь, котораго пырнули рогатиной.-- Не глядите вы на нашъ смѣхъ!.. Жить онъ намъ помогаетъ, вотъ что-съ... А вы какъ думаете,-- легкая наша жизнь? Ого-го-го... Посадить бы въ нашу шкуру какого-нибудь эдакого премудраго гуся съ начинкой,-- знаемъ мы эту премудрость-то хорошо; сами тоже когда-то учились!.. Ни чорта она не стоитъ, будьте спокойны!..
-- Оставь!..-- вымолвилъ молодой человѣкъ, дергая Буреломова за рукавъ.
Тотъ нетерпѣливо отмахнулся.
-- Молчи, младенецъ... Чего "оставь?" Я только одно слово хочу сказать...
-- Знаю я твои слова...
-- Знаешь, да не всѣ. Пусти!.. Возроптала во мнѣ вся внутренняя моя... Смѣемся мы, точно, но какъ смѣемся?-- Въ это тоже вникнуть надо... Вы вотъ смотрите на насъ и думаете тамъ въ нѣдрахъ души своей: "вотъ вѣдь подлецы-то: ихъ бьютъ, а они только утираются, да еще хохочутъ"!.. А вы вотъ на этого младенца посмотрите,-- вотъ онъ, можно сказать, только вчера еще изъ яйца вылупился, а ужъ два раза подъ поѣздъ ложился,-- это какъ по вашему, премудрый вы мой господинъ?..
-- Ну, послушай! -- перебилъ его опять молодой человѣкъ,-- вѣдь я же тебя просилъ этого не трогать... Что за подлость?
-- Не хочешь? Ну, не надо... а, однако, все-таки, мы смѣемся... Насъ бьютъ, а мы смѣемся... Насъ изъ Севастополя въ Майкопъ гонятъ,-- опять смѣемся; живемъ -- смѣемся, и издыхаемъ -- смѣемся,-- закончилъ онъ торжественно и захохоталъ.