-- Расхвастался! -- съ неудовольствіемъ проворчалъ молодой человѣкъ.
-- Ты думаешь? -- заносчиво сказалъ Буреломовъ.-- Агнецъ ты млекопитающій, больше ничего! Помѣряй-ка матушку Россію, сколько я ее помѣрялъ -- небось, постигнешь... Нѣтъ, братъ, я каждую болячку свою помню. Каждый тычекъ, каждую оплеуху храню въ сердцѣ моемъ, и ежели самъ не возмѣщу, то другимъ завѣщаю. Это вы тятенька меня собаками травили когда я у васъ корку хлѣба просилъ? Вотъ вамъ за собаку, почтеннѣйшій, получите и распишитесь... А это вы меня въ кутузку тащили? Это вы мнѣ зубы вышибли? Вотъ вамъ за кутузку, за зубы и за все прочее, оному же нѣсть числа...
-- Сами во всемъ виноваты,-- съ угрюмой усмѣшкой возразилъ юноша.
-- Какъ такъ "сами"? Не признаю себя виновнымъ... Былъ я отрокомъ нѣжнымъ и благочестивымъ и когда съ отцомъ по приходу ѣздилъ яйца собирать,-- меня "блинохватомъ" дразнили и при всякомъ случаѣ наровили за ухо рвануть. Озлобился я и сталъ отъ людей прятаться, а когда однажды меня отецъ изъ-подъ кровати за волосы вытащилъ и заставилъ у одного богатаго помѣщика ручку поцѣловать,-- я со страху взялъ, да на руку и плюнулъ... Натурально, меня за это драть... Это были, такъ сказать, первые мои шаги на поприщѣ жизни,-- "златые дни моей весны", какъ говорится въ романсахъ, и когда вспоминаю объ оныхъ "златыхъ дняхъ", ничего кромѣ зуда въ сѣдалищѣ моемъ не ощущаю, ибо много вкусилъ отъ отцовской березы, которая росла на огородѣ. Славная была береза!..
Онъ немного помолчалъ и продолжалъ въ томъ же полушутливомъ, полусерьезномъ тонѣ:
-- Ну-съ, а потомъ что? Да тоже самое: что въ лобъ, что по лбу -- все равно... Отвезли меня въ духовное училище и съ Божьей помощью стали изъ меня іерея готовить. Но какой же я, позвольте васъ спросить, іерей былъ? Мнѣ бы молотъ въ руки, ремешокъ на голову, да въ кузницу желѣзо ковать,-- вотъ я бы себя показалъ, а въ іереи, други мои, ни спереди, ни сзади я не годился. Ну, и, конечно, упирался изо всѣхъ силъ... Меня за латынь засадятъ, а я съ рыбаками на Волгу закачусь. Меня проповѣдями хотятъ оглушить, а я тихимъ манеромъ въ окно и -- яко прославися... Удеру въ слободку къ кузнецамъ, да тамъ до ночи и пропадаю. Рыло у меня все въ сажѣ, руки въ волдыряхъ, за то грудищу такъ и распираетъ во всѣ стороны. А пріѣдешь домой -- тамъ опять "ахъ ты, береза, ты, моя береза!.." Дерутъ -- дерутъ, а потомъ пилить примутся... Батька плачетъ, мать плачетъ, сестры плачутъ,-- что ты съ ними подѣлаешь? Началъ я выпивать. У насъ многіе пили... Скучища окаянская; сидишь-сидишь, бывало, да и долбанешь, ну, оно въ мозгахъ-то какъ будто и просвѣтлѣетъ чуточку. Познакомился я тутъ съ однимъ желѣзнодорожнымъ техникомъ,-- славный парень былъ, царство ему небесное,-- паромъ его обварило, померъ... Наладились мы съ нимъ и поперли въ Питеръ. Ничего, сначала было хорошо пошло. Поступили мы съ нимъ на заводъ, работаемъ. Обзавелся я, часы съ цѣпочкой купилъ, мамашѣ тверскихъ пряниковъ въ гостинецъ послалъ и вдругъ,-- прощай, хозяйскіе горшки! По этапу, на родину, ибо не подобаетъ дьяконскому сыну у парового котла стоять, а ежели ты рожденъ аллилую воспѣвать, такъ и пой, какъ издревле отцами нашими установлено. Ну, тутъ ужъ я огорчился окончательно: привезли меня въ отчій домъ, я и закубрилъ... Часы съ цѣпочкой пропилъ, папашинъ подрясникъ пропилъ, вырѣзалъ себѣ изъ отцовской березы палку хорошую и -- въ Питеръ обратно. Ну, а тамъ ужъ понемножечку, да понемножечку, изъ одной ночлежки въ другую, и дослужился добрый молодецъ до волчьяго чина!.. Чѣмъ же я виноватъ, ась?
Никто ему не отвѣчалъ, только собака отъ его громкаго возгласа вздрогнула во снѣ и жалобно заворчала. Онъ нагнулся и погладилъ ее.
-- Что, братъ, и ты обиду чувствуешь?.. Плохое наше съ тобой дѣло... На свѣтъ-то вышвырнули, а житья настоящаго не даютъ, да еще говорятъ -- вы, дескать, сами виноваты. А чѣмъ мы виноваты? Развѣ тѣмъ только, что родились?
И опять его вопросъ остался безъ отвѣта. Юноша сидѣлъ, опустивъ голову и облокотившись на колѣни; профессоръ закрылъ глаза рукою и о чемъ-то глубоко задумался. Самоваръ давно потухъ; лампа выгорѣла, и въ комнатѣ было душно и темно. Дождь все еще плакалъ за окномъ, и чудилось, что цѣлое сонмище сѣрыхъ, рыдающихъ призраковъ со всего свѣта собралось вокругъ домика на горѣ и робко проситъ участія къ своимъ страданіямъ.
-- А знаете что? -- заговорилъ, наконецъ, Буреломовъ нерѣшительно, поглядывая на задумавшагося профессора.-- Небось, вѣдь, ужъ поздненько теперь,-- не залечь ли намъ спать? Укажите какое-нибудь мѣстечко.