Наконецъ она не вытерпѣла и встала. На востокѣ чуть-чуть брезжилъ слабый, бѣлесоватый свѣтъ, но въ деревнѣ царила еще полная тишина. Прасковья умылась, затопила печь кизяками и поставила вариться вчерашнюю снытку. Когда щи поспѣли, она накрошила туда бабушкиной лепешки и, наказавъ проснувшемуся Семену покормить ребятъ, наскоро одѣлась и вышла се двора.
Утро было замѣчательно тихое и ясное. Слышно было, какъ въ молодой, веселой травѣ копошилась маленькая, своеобразная жизнь и какъ на деревьяхъ лопались надувшіяся липкія почки, разомъ развертывая нѣжный, крохотный листочекъ.-- Барская усадьба была недалеко отъ деревни,-- только пройдти узкую тропку, протоптанную краемъ рѣчки, между кустами ветёлокъ и тальника. Поэтому Прасковья шла не спѣша, обрывая на дорогѣ молоденькія "китк и " {Цвѣты ветлы, сережки.} съ ветелъ и съѣдая ихъ. Она думала, что на барскомъ дворѣ никого еще нѣтъ, но, подходя къ конторѣ, увидѣла уже издали пестрѣющіяся на крылечкѣ бабьи паневы и почти съ ненавистью взглянула на своихъ соперницъ.
Ждать имъ пришлось часа два. А народъ все подходилъ, да подходилъ, такъ что бабы принуждены были установить очередь. Наконецъ вышелъ на крыльцо толстый конторщикъ, переписалъ всѣхъ бабъ, объявилъ, что плата въ сутки -- 15 коп. и, выдавъ каждой квитокъ, велѣлъ идти къ садовнику. Всѣ бабы были приняты, такъ какъ садъ былъ большой и работы много, поэтому онѣ перестали коситься другъ на дружку и весело взялись за заступы и мотыги. Одна баба, работавшая рядомъ съ Прасковьей, узнавъ, что та ничего съ утра не ѣла, даже подѣлилась съ ней своимъ хлѣбомъ и картошками. Такъ проработала Прасковья цѣлый день. Къ вечеру онѣ всѣ опять собрались у конторы, гдѣ конторщикъ объявилъ, что разсчетъ производится у нихъ черезъ недѣлю, по воскресеньямъ, и, выдавъ имъ ярлыки, отпустилъ домой.
Прошла недѣля. Въ воскресенье Прасковья съ замирающимъ сердцемъ пошла получать деньги. У конторы уже шумѣла и хохотала пестрая толпа бабъ и по-праздничному принаряженныхъ дѣвокъ. Нѣкоторыя были разодѣты въ кумачные сарафаны и суконныя безрукавки съ позументами, такъ что Прасковьѣ на минуту стыдно стало за свою клѣтчатую протертую паневу и затасканную шубейку. Но, вспомнивъ о своихъ ребятахъ, которыхъ она сегодня досыта накормитъ на заработанныя деньги, Прасковья развеселилась и терпѣливо ожидала, когда ее вызовутъ.
Въ конторѣ было шумно и тѣсно. Дѣвки пересмѣивались, шутили, вели веселую перебранку; бабы постарше и побѣднѣе одѣтыя жались въ сторонкѣ молча. На стѣнѣ тикали громадные старинные часы и среди смѣха и болтовни монотонно раздавался голосъ конторщика и щелканье счетовъ.
-- Прасковья Ларіонова!-- выкрикнулъ онъ наконецъ, поглядывая своими заплывшими глазами на толпу.
Прасковья заторопилась и наконецъ кое-какъ выбралась изъ толпы, подталкиваемая сзади и поощряемая возгласами: "Ну, иди-жь! Чего-жь ты мнешься, Праскуха!"
Конторщикъ поглядѣлъ на Праскуху, на ея убогую шубейку и спросилъ: сколько?
-- Вотъ, кормилецъ, 6 ярлыковъ... по 15 копѣекъ,-- заторопилась оробѣвшая Прасковья.-- Вотъ...
Конторщикъ заглянулъ въ книгу, перекинулъ на счетахъ и выбросилъ на столъ кучку мѣдяковъ.