Семениха помолчала, поглядывая то на дырявую паневу Прасковьи, то на ея худое, безъ кровинки, лицо, съ лихорадочно блестѣвшими глазами, и наконецъ вымолвила:
-- Ступай завтра на барскій дворъ. Тамъ, слышно, бабъ нанимаютъ дорожки въ саду расчищать, потому, слышно, баринъ на лѣто жить переѣдетъ...
-- Ой, бабушка!-- радостно воскликнула Прасковья съ сильно забившимся сердцемъ.
-- Такъ ты и ступай съ Богомъ. Ребятъ въ случаѣ чего догляжу я. А покель на-ка вотъ имъ гостинчика.
И Семениха, сунувъ въ руку Прасковьи черствую ржаную лепешку, степенно удалилась.
Всю ночь не спалось Прасковьѣ отъ радости и нетерпѣнья, всю ночь проворочалась она съ боку на бокъ, боясь, что другія бабы встанутъ раньше ея и перебьютъ у нея работу. Только-что забывалась она на минуту и грёзы начинали причудливо переплетаться съ дѣйствительностью, какъ вдругъ являлась передъ нею Семениха, повелительно трубящая ей: "ступай",-- и Прасковья въ ужасѣ просыпалась. Но царившая кругомъ тьма и мѣрное дыханіе спящихъ убѣждали ее, что еще ночь, и она снова валилась на постель.
То вдругъ снится ей, что уже солнце давно встало, да такъ и печетъ ее, такъ и томитъ. Разомлѣла Прасковья, не хочется ей вставать, а Семенъ пристаетъ къ ней, будитъ.
-- Подожди малость, оставь...-- лепечетъ ему Прасковья въ полуснѣ.
-- Да вѣдь ты на барскій дворъ-то опоздала!-- кричитъ ей Семенъ сердито.
Вся въ холодномъ поту, вскакивала Прасковья и долго не могла придти въ себя отъ страшныхъ грёзъ.