Жара. Воздухъ зноенъ и неподвиженъ; въ синемъ-синемъ небѣ, словно застывъ, стоятъ на одномъ мѣстѣ бѣлыя, круглыя облачка. Внизу у рѣчки, гдѣ строится новая баня, слышится стукъ топора и уханье плотниковъ, прилаживающихъ стропила. На огородѣ бабы полютъ разсаду, но работа идетъ вяло и неохотно. Изрѣдка какая-нибудь изъ полольщицъ затягиваетъ тоненькимъ голоскомъ заунывную пѣсню, но жажда перехватываетъ ей горло, и пѣсня обрывается на полсловѣ. Пополдничали. Прасковья только-что проводила своихъ ребятъ, прибѣгавшихъ къ ней изъ села, и, подоткнувшись, усѣлась на грядѣ доканчивать непрополотый рядъ. Ея лицо загорѣло, щеки зарумянились, рубаха вся мокрая отъ пара, но она весела и вполголоса мурлычитъ: "Ужь какъ во зеленомъ садочкѣ соловей громко поетъ..."
-- Ишь распѣлась, туда же,-- раздается надъ ней знакомый голосъ. Это конторщикъ. Онъ только-что всталъ и, напившись чаю, въ бѣломъ парусиновомъ балахонѣ вышелъ на огородъ посмотрѣть, какъ работаютъ бабы.
Прасковья конфузится, перестаетъ пѣть и усердно начинаетъ выбирать изъ земли тонкіе, какъ паутинка, листочки сорной травы.,
-- Тебѣ бы только въ Москву,-- право! Ты видала Москву, Прасковья?-- продолжаетъ конторщикъ и смѣется.
-- Нѣтъ, родимый, гдѣ мнѣ,-- отвѣчаетъ Прасковья.
-- Какъ же это ты такъ, а? Тебѣ бы непремѣнно въ Москву надо. Вотъ погоди пріѣдетъ баринъ, я его уговорю, чтобъ онъ тебя съ собой взялъ, право. Поди такой въ Москвѣ еще не было!...
-- Ну, что ты!... Нешто можно?-- восклицаетъ въ испугѣ Прасковья.-- Да что я тамъ дѣлать-то буду?... Сохрани Господи!
Конторщикъ заливается хохотомъ и хохочетъ долго, приговаривая: "О, дура, она и повѣрила!... Эдакая дура..."
-- А что я слышалъ, Прасковья,-- говорилъ онъ ей другой разъ серьезно.-- Слышалъ я, будто у васъ вчера въ селѣ корова теленкомъ отелилась,-- правда это?
-- А чѣмъ же ей телиться-то, прости Господи!-- сердито отвѣчала Прасковья, которой начинали надоѣдать эти глупыя шутки.