Съ этого дня Семенъ уже не трогалъ Прасковью пальцемъ и еще глубже сосредоточился въ самомъ себѣ. Никому неизвѣстно было, что онъ думалъ, что переживалъ въ это время, но несомнѣнно было одно, что жена, даже какъ необходимая въ хозяйствѣ вещь, перестала существовать для него. Онъ не говорилъ съ ней, не замѣчалъ ея, старался не глядѣть въ ея сторону, когда она бывала дома, и если иногда случалось имъ сталкиваться лицомъ къ лицу, онъ кривилъ лицо и отворачивался. Работалъ онъ по-прежнему не споро, но много и старательно, ѣлъ съ аппетитомъ, хотя теперь очень хорошо зналъ, какою цѣной купленъ этотъ хлѣбъ и изъ чьей муки испеченъ. Только разъ было, что онъ поперхнулся и не сталъ ѣсть. Пріѣхалъ онъ домой откуда-то озябшій и голодный, а въ это время какъ разъ Прасковья вынула изъ печи дымящійся, свѣжій хлѣбъ и, нарѣзавъ его огромными ломтями, собирала завтракъ. Семенъ подошелъ къ столу, взялъ одинъ кусокъ и, круто посоливъ его, началъ ѣсть, стараясь не глядѣть на жену, которая, сверкая бусами, звякавшими на ея открытой, бѣлой шеѣ, съ разрумяненнымъ отъ печнаго жара лицомъ, проворно шмыгала, по избѣ. И вдругъ что-то стало ему противно, тошно и онъ, бросивъ ломоть въ лоханку, вышелъ изъ избы.
Прасковья видѣла все это и въ свою очередь избѣгала мужа. Она замѣчала это отвращенье и косые взгляды и чувствовала, что Семенъ былъ правъ; но иногда ей до того невыносимы становились его молчаливое къ ней презрѣнье и деревянное равнодушіе, что она выходила изъ себя.
"Господи, хоть бы билъ что ли,-- все бы легче было!" -- думала она со злостью, и ей хотѣлось плюнуть ему въ лицо, растоптать его ногами, во что бы то ни стало чѣмъ-нибудь досадить.
Но когда при ней кто-нибудь другой дурно отзывался о ея мужѣ, она готова была за него стоять горой и выцарапать всякому глаза.
Вскорѣ послѣ роковаго Михайлова дня была она у конторщика. Увидалъ онъ у нея синебагровые рубцы и кровяные подтеки на щекѣ и плечахъ и спросилъ: "что это такое?"
-- Это такъ... Невзначай хлестнуло,-- запинаясь, отвѣчала Прасковья.
-- Гдѣ это хлестнуло? Не похоже!-- подозрительно поглядывая на нее, сказалъ конторщикъ.-- Ну, сказывай же, что это?
-- Да мужъ билъ... за гулянку,-- едва слышно выговорила Прасковья.
-- Ахъ онъ, мерзавецъ!-- вскипятился конторщикъ.-- Да развѣ можно такъ бить? Да я ему...
Онъ, разумѣется, ничего не могъ сдѣлать, но Прасковья по простотѣ своей испугалась и съ плачемъ повалилась ему въ ноги.