-- Родимый, не трожь Семена! За дѣло чай,-- не зря билъ... Христомъ-Богомъ прошу...
-- Ну, ну, пошла!-- засмѣялся конторщикъ и затѣмъ прибавилъ свою любимую поговорку: "о, дуры эти бабы! Ну, дуры..."
Дѣтей своихъ Прасковья тоже стала избѣгать и бояться. Она рѣже ласкала ихъ, рѣже съ ними разговаривала и по временамъ не могла даже взглянуть имъ прямо въ глаза. Чудилось ей, что они все знаютъ, что въ свѣтлыхъ глазенкахъ ихъ непремѣнно увидитъ она отвращенье и боязнь. И дѣйствительно не разъ случалось ей ловить на себѣ странный взглядъ умныхъ глазъ Ѳедюшки, въ которыхъ выражалось не то недоумѣніе, не то нѣмой вопросъ. Отъ этого взгляда Прасковья вся вздрагивала и опускала глаза.
Разъ сидѣла она дома, за работой, а дѣти играли на улицѣ. Вдругъ дверь съ шумомъ распахнулась и въ избу стремительно вбѣжалъ Ѳедюшка въ изорванномъ тулупѣ, въ синякахъ и задыхающійся. Увидѣвъ мать, онъ бросился къ ней и залился слезами.
-- Что ты, дитятко, кто тебя?-- спрашивала его Прасковья.-- Аль ребята на улицѣ побили?
Но Ѳедюшка едва могъ говорить отъ слезъ.
-- Какже, нешто такъ можно?-- заговорилъ онъ наконецъ сквозь слезъ.-- Что они дразнятся-то?
-- Кто дразнится, родимый?-- вымолвила Прасковья, начиная догадываться, въ чемъ дѣло.
-- Мишка, да Банька сусѣдскіе... Какже! Вышелъ я на улицу, а они и почали... "У тебя, баютъ, матка пьяница, распутная..." Я его вздулъ, а онъ и кричитъ: "Спроси-ка, баитъ, мужиковъ-то, какъ вечоръ твою матку изъ кабака пьяную волокли..." Нешто это правда, мамка?
И Ѳедюшка снова залился слезами, дожидаясь отвѣта матери.