Но отвѣта онъ такъ и не дождался,-- на этотъ вопросъ ему отвѣтила сама жизнь.
Однажды Прасковью въ самомъ дѣлѣ приволокли домой чуть живую -- пьяную, растерзанную, избитую, и Ѳедюшка пересталъ спрашивать мать, правда ли это... Онъ, какъ и отецъ, сталъ сторониться отъ матери, замкнулся въ себѣ и изъ него вырабатывался желѣзный, стойкій, но ожесточенный характеръ.
Итакъ, у Прасковьи не было больше ни дѣтей, ни мужа, и она, окончательно махнувъ на все рукой, предалась самому отчаянному, дикому разгулу. Страшный черный призракъ неотступно преслѣдовалъ ее и только въ состояніи полнаго опьяненія она забывала о немъ, не видѣла его передъ собою. И все чаще топила она свою мучительную тоску въ водкѣ, все сильнѣе развивалась въ ней потребность пить и напиваться до безчувствія...
Но скоро пришло время, когда и водка перестала ей помогать. Чѣмъ далѣе, тѣмъ болѣе, казалось ей, растетъ темный призракъ и все грознѣе становится. Она теперь положительно не могла оставаться одна,-- нервы ея достигли крайняго напряженія. Вокругъ нея постоянно толпились какія-то странныя неясныя тѣни и раздавались чьи-то голоса... Какъ простая деревенская баба, притомъ крайне впечатлительная, она мыслила болѣе образами и картинами, чѣмъ отвлеченными представленіями, и эти картины иногда бывали до того реальны, что Прасковья переставала отличать фантазію отъ дѣйствительности. По временамъ она доходила до безумія и начинала бредить на-яву.
Великимъ постомъ она вдругъ опомнилась и перестала пить. Весна ли на нее такъ подѣйствовала, или то особенно-торжественное настроеніе, охватывающее человѣка передъ великимъ христіанскимъ праздникомъ,-- только Прасковья перестала ходить въ усадьбу и задумала говѣть. Цѣлые дни проводила она теперь дома, вела себя тихо, такъ что ее и незамѣтно было, а по вечерамъ, выйдя на крыльцо, горячо молилась, обратясь къ востоку, гдѣ ярко горѣла одинокая звѣзда... За селомъ шумѣла и бурлила рѣчка; ледокъ, тонкою паутинкой затянувшій къ вечеру лужи, легонько потрескивалъ, а надъ головою горѣло и переливалось тысячью огней далекое, но прекрасное небо... И чудится Прасковьѣ, что сама она словно поднимается отъ земли, что какое-то необычайно свѣтлое, безпредѣльно-хорошее чувство волной охватываетъ ея душу и захватываетъ духъ...
"Господи, прости меня, прости окаянную грѣшницу!" -- страстно шепчетъ Прасковья, и какія-то сладкія слезы льются изъ ея глазъ.
На недѣлѣ Православія она начала говѣть. Церкви въ Талинкѣ не было, и ей приходилось ходить за четыре версты въ сосѣднее село Кершу. И она аккуратно вставала каждый день чуть свѣтъ, отправлялась въ Кершу, выстаивала подъ рядъ заутреню, обѣдню или часы и вечерню и только къ ночи являлась домой, голодная, усталая, но счастливая.
Такъ прошла вся недѣля до субботы, и это время показалось Прасковьѣ какимъ-то блаженнымъ раемъ. Она чувствовала себя легко, спокойно, страшные сны ее не тревожили и тихій миръ царствовалъ въ ея наболѣвшей душѣ. Встанетъ она, бывало, на зорькѣ и тихонько, чтобы никого не будить, выйдетъ изъ дома. Воздухъ вѣетъ весеннею свѣжестью, земля спитъ, охваченная легкимъ морозцемъ, подъ ногами похрустываютъ затянутыя льдомъ лужицы. Въ полѣ тихо-тихо и по краямъ дороги, далеко уходя въ даль, раскинулись черныя, кое гдѣ вспаханныя, нивы. Не спѣша идетъ Прасковья по знакомой дорогѣ, поглядывая на востокъ, гдѣ начинаетъ мало-по-малу вырѣзываться блѣднорозовая полоса. Вотъ и церковь -- низенькая, темная, съ тусклыми рѣшетчатыми окнами, съ закоптѣлою живописью на стѣнахъ и ветхимъ иконостасомъ. Причетникъ съ косичкой не спѣша переходитъ отъ иконы къ иконѣ, зажигая свѣчи, и его шаги гулко отдаются подъ сводами храма. Богомольцевъ мало: двѣ-три старухи въ бѣлыхъ фартукахъ и полотенцахъ, попадья съ дочерьми, робкій, вѣчно вздыхающій мужичокъ въ заплатанномъ зипунѣ и стоптанныхъ лаптяхъ... Прасковья тихонько становится въ свой уголъ и кладетъ земной поклонъ. Вотъ дьячокъ, откашлявшись, вынесъ на амвонъ книгу, и его гнусливый голосъ раздался по церкви. Богомольцы разомъ перекрестились,-- служба началась...
И жарко молится Прасковья, припадая пылающимъ лбомъ къ холодному полу церкви, и чуетъ она снова, какъ волны необъяснимаго блаженства подымаются въ ея груди, захватывая духъ...
Съ нетерпѣніемъ ждала Прасковья субботы. Казалось ей, что, исповѣдавшись и причастившись, она получитъ полное прощеніе, и тогда ей легче будетъ начать новую жизнь. Она и теперь уже чувствовала себя на половину обновленною, переродившеюся; когда же церковь окончательно очиститъ ее отъ грѣховъ, тогда, разумѣется, и вовсе...